банк опустошенности

банка с вареньем

Солнце поднимается медленно. Успевают закончиться мелодии на телефоне Вонхека (от классики до инди-рока, в его плейлисте все так красиво сочетается, и вообще все вонхековское – такое красивое), Йеджун съедает оставшиеся с прошлого вечера ванильные вафли, Ромин оставляет временный космос на асфальте – бьет током; виноградный чай успевает остыть, а жизнь все еще не продавливает колени в реверансе. Утро все еще раскатистое, м(ы)асленное и застывшее. Зима в середине весны все еще отступает неохотно и иногда кусает носы. В бумажных стаканах дымится горячий шоколад и сгорает корица. Сынеп закутывает Вонджуна в свой шарф, отдает Йеджуну конфеты из карманов, Ину – фотоаппарат, свой профиль, ключи от квартиры (в шутку), остроконечные звезды, пропадающие с неба. Треплет волосы Рано – теперь он выглядит как кот после дождя. Гладит виски Сону (держит голову, пальцы в волосы, глаза в лоб) – как объятие. Просит не оставаться одному – мысли сожрут. Чхве Ин улыбается, показывая все зубы. Случайно вспоминается как он неудачно вписался в дверной проем пару месяцев назад: зубы целые, только десна и губа треснули – рот в крови был. С разбитого носа капало на футболку; отстирать так и не получилось. Иногда миру приходится отдавать жертвы. Ин тогда был сонный, как они сейчас – Сынепу не спалось всю ночь, поэтому теперь никто не спит, пока солнце разливается между ветвей цветущей сакуры и сжирает небо. – Через пару дней здесь будет еще красивее, чем сейчас. И людей больше, – говорит Сынеп. И кажется, куда еще красивее, когда сакура уже цветет (в морозном сосуществовании и розовом излишестве), и куда еще больше людей: здесь и так уже восемь блуждающих медовых звезд с руками-клешнями, чтобы цепляться друг за друга. – Тогда почему мы пришли сюда сейчас? – спрашивает Вонджун. Трет глаза до красноты: ее можно забрать и заменить ею рубины или рубеллиты в дорогих украшениях, по которым вздыхает Ромин. – Спокойнее. Бэкгель понимает: причины нет, но Сынеп видит в этом что-то особенное, чего не видят другие. За деревьями видно полупустые здания, разрушающиеся – старую часть города восстанавливают неохотно. В тех домах, кажется, все еще теплится жизнь в пустых склянках и не вынесенных за порог разбитых проигрывателях. Заброшенные кварталы были самыми живыми – здесь растут деревья и прячутся под ними люди с птицами. Бэкгель знает: это место – легкие города. (Воспринимать город, как человека, наверное очень странно, но это была идея Чхве Ина, доброго человека с большими объятиями). В таких домах хочется жить вместе с рыбками – недостающих органов на всех хватит. Ромин ловит Бэкгеля под локоть, выворачивая спокойствие, ты меня так поломаешь (спасибо?), Енмин, ну, осторожнее; спокойствие – кровь из носа. Отрывая от Сынепа: мелодики и самопожертвования. Глаза чешутся – хочется вырвать. Рано падает руками на голову, застревает пальцами в волосах: какие мягкие. Ромин жалуется на Бэкгеля и Йеджуна, которые целый вечер смотрели без него детективный сериал (он, честно, был довольно скучный, мы просто решили поспать под него, – оправдываться у Йеджуна получается плохо, спорить с Ромином – еще хуже). Сынеп с Ином исчезают в сакуре, Вонджун с Вонхеком в (гелевском, слово такое странное, но его придумал Ли) сердце – вокруг так много людей, и все хотят коснуться его, словно к статуе любимого человека, чтобы загадать желание. Они достают из-под кожи кости себе в коллекцию: пугающе, оттого завораживает. Ромин в своей тонкой, зато красивой, куртке замерзает (по утрам все еще холодно, и, Бэкгель не знает как объяснить, но словно все по-зимнему, снег вот-вот пойдет застилать планету). Он кутает Чхве в свою – почти теплую и для холодных сезонов. Обычно хочется похорониться под пледом. Сейчас – под сакурой. – Сону! Бэк Сону! Бежевое пальто второй год висит на выпрямленных плечах, хранит под собой скелет и поэтичность: Сынеп так долго копил на него. Ин зовет его под сакуру (там, наверное, действительно спокойнее). Утро словно зачарованные – время даже не тянется, просто стоит. Очень редкое явление. – Встань рядом, – просит Чхве Ин, – не падай. Эй, не хмурься. Дышать не забывай – рядом с тобой Сынеп, сама жизнь. Не хочешь улыбнуться? Я старался пошутить. Бэкгель шумно выдыхает: вообще-то из Ина плохой фотограф, но ему всегда хочется всех запечатлеть на камеру: это что-то от любви. ;; – У Ромина не будет голова болеть от недосыпа? – спрашивает Бэкгель, отлипая от плеча Сынепа. Он почти засыпает. Напоминает их первую встречу. – Проследи, чтобы он сегодня лег раньше. Сынеп прижимает Сону обратно к себе, обвивает руками, как ветвями, струится пальцами (стрекочащими цикадами) по волосам. Под лопатками чешется хризантемная лихорадка после ладоней Чхве. Ин теряется рядом, рассматривает сделанные им фотографии. Солнце все еще не доходит до зенита: его перебивают тучи, волосы электризуются – Рано спешит спрятаться под куртку Бэкгеля. Точнее, это теперь не его куртка, она общая; что-то похожее случилось с пальто Сынепа, поэтому пришлось покупать новое. Или потому что давно пора было купить новое. – Вонджун и Вонхек нарисовали классики. Йеджун строит замки. Ромин рассказывает Рано о построении космоса и бабочках – голова взрывается. Зубы сводит. У Вонхека крылья огромные - хватает на всех. Мягкие, но все равно царапают. Вместо дождя идет снег. Все еще пахнет горячим шоколадом – это с зимы. Рано поил им всех, чтобы согреть и зубы не стучали от холода, но сводило от сладости. Корица хрустит. – Сону, не засыпай – замерзнешь. – Сынеп потрошит свои внутренности, падает Гелю на глаза искрами, тащит за собой Ина, потому что он тоже сияет. Рядом с Вонхеком Бэкгель уже привычное и улыбчивое "Гель". С Вонджуном и Йеджуном снова слишком детское и открытое: в них столько любви к миру, что можно захлебнуться (в собственных слезах, потому что он сам никогда ничего так не полюбит. Может быть, только Сынепа, и все равно это будет что-то совсем-совсем другое.). С Рано ласковое "давай защищать друг друга". С Ином семейное-любовное-очаровывающее. С Сынепом близкое "Сону". С Ромином – липкие руки и часовые разговоры. Ромин рисует на руках Чхве Ина облака пальцами. От Ина пахнет сиренью и возможностями: как старый новый фильм, фотоальбом на запыленных полках, потому что про него все забыли, как время – оно не стоит на месте. Рано скребет кожу до противного скрипа и крови. Сам факт того, что будет гроза, наверное, тоже ужасно пугает. Бэкгель останавливается рядом с его лицом и говорит, что рядом с сакурой слишком спокойно, что рядом с ними всеми – он в самой большой безопасности. Забирает его ладони себе, И рано почти не трясется. Ромин ловит снежинки на язык. Йеджун и Вонджун – Ромина на руки: он как случайная удача, золотая рыбка, как остроконечность (крыльев бабочек, конечно, Енмин) и ритмика. Идиллистическая утопия, даже немного пугает. – Не спал всю ночь и думал: как же хочется всех вас собрать здесь, – признается Сынеп Сону, почти по секрету, – но, честно, никогда здесь не был. А ты? – Тоже. – Здесь намного красивее, потому что кроме деревьев есть вы. Держи, – Сынеп протягивает ему полароидную фотокарточку: там они под сакурой, невыспавшиеся, почти улыбающиеся, держаться друг за друга. – Выгляжу недовольно, – замечает Бэкгель, разглядывая снимок. Выгляжу хмуро и пасмурно, как непогода. – И красивым, – добавляет Чхве. Их восемь – как перевернутая бесконечность. Вселенная тя-янется, как жвачка, Бэкгель оглядывает всех, пытается запечатлеть в памяти, как полароидные снимки, хочется записать их ручкой в блокноте не рисунками, но словами – всех слов мира не хватит, чтобы отблагодарить Вселенную за то, что он знает этих людей, что они постоянно рядом, что они есть, живут, дышат, кажется, любят Бэкгеля за внутреннюю грозу, отсутствие имени, бегразничную, вот же абсурд, свободу. (Вонхек как-то сказал, что Гель совершенно свободен: "у тебя нет дома, тебе не надо возвращаться туда к определенному времени, к определенным людям и обязанностям, ты существуешь за пределами, понимаешь, ты переступил все-все пределы и теперь такой свободный". Дома все еще нет, но есть сакура и семь стрелок на часах). Здесь хочется лечь и заснуть. Хочется, чтобы Сынеп написал свою "Бурю", а Йеджун нарисовал рисовые поля с людьми-чучелами-деревьями: новый взгляд на вечное. По-шекспировски жизнь ужасно обычна и больна. По-гелевски это называется катастрофой Паралелльных Вселенных.