Заходит жаба в гости к гадюке, а та кожу меняет
22 июня 2022 г., 06:00
Вэй Усянь — хотя в официальной переписке он всё ещё старался использовать имя пожертвованного тела — помнил Не Хуайсана ещё по прошлой жизни, если можно так выразиться. Ещё в первую встречу тот показался милым. Той милотою, какой милы дети, девицы и лисята. Ничего милого, кроме первого впечатления, конечно же, в Не Хуайсане не было, однако сколь многие, единожды составив мнение о ком-то по вскользь брошенному взгляду, уже никогда его не меняют. Так что большинство окружающих считало Не Хуайсана ленивым, милым и, как это ни странно для главы клана, недалёким и слабым: физически, духовно и умом.
Над подобной уверенностью можно было бы посмеяться, не знай Вэй Усянь на практике, насколько успешно воплощается в жизнь каждое начинание Не Хуайсана — от подбития соучеников на запретный ночный поход за запретным же в Облачных глубинах вином, до недавнего представления в храме Гуаньинь, где расплата и разоблачение настигли разом всех. То есть разоблачение настигло совсем всех, включая и самого Не Хуайсана, однако же и месяца не прошло, как окружающие списали тщательно продуманный и дотошно воплощённый план на череду совпадений и дурную судьбу, накликанную покойным главой Цзинь неправедной — по стопам отца с матерью — жизнью. Вэй Усянь содрогнулся: он снова окружён идиотами. Ну ладно, идиотами, всепрощающими непрошибаемыми Ланями и Цзян Чэном, который явно с радостью ещё пару раз развернёт по его душу Цзыдянь, но чуть погодя всё же остынет. С одной стороны — какой кошмар, что те, кто способен здраво оценивать Не Хуайсана (вспомнить только укоризненные взгляды, которыми Цзян Чэн провожал Вэй Усяня каждый раз, когда Не Хуайсану удавалось в очередной раз подбить его на проказу), не просто прощают ему все интриги и каверзы, но и поддерживают его взгляды на мораль и справедливость. С другой — так ли уж глупы те, кто, не разделяя и не поддерживая этих взглядов, скрывают свою возможную прозорливость за показной глупостью точно так же, как сам Не Хуайсан скрывал цели и чувства за фривольно расписанными веерами?..
Да нет, вряд ли. Большинство и впрямь если не глупы, то упрямы в собственном суждении. Ведь не могли же они и в самом деле так сильно ошибиться в мальчишке, сначала успешно избегавшем тренировок дома, после — отлынивающем от занятий у Ланей, а дальше и вовсе едва не красивой ширмой лежащем поверх интриг ушлых старейшин Не. О том, что орден Не, в силу особенностей техник самосовершенствования, если и может кого-то назвать старейшиной, так это разве что самого Не Хуайсана, никто особо и не задумывался.
В общем, Не Хуайсан был милым и опасным. Как и всякая лиса или змея, обладающие красивой шкурой и набором острых — и зачастую ядовитых — зубов. Помня об этом, для визита в Цинхэ Вэй У.. То есть Мо Сюаньюй, конечно, запасся в должном количестве вином и сладостями, а на подходе ещё и спустился в лощину, чтобы настрелять фазанов и кроликов — последних Не Хуайсан особо жаловал в меду с кисловатыми ягодами кизила.
С этими богатыми дарами Вэй Усянь ступил под негостеприимный кров Нечистой юдоли лишь для того, чтобы его проводили в гостевые комнаты, обменяли всю эту роскошь на бочку горячей воды и оставили отдыхать. Не Хуайсан не только не встретил его сам, но даже не принял с дороги и ничего не передал на словах, хотя туши на предваряющее визит письмо Вэй Усянь не пожалел. Почувствовав себя обделённым, он решил, что обстоятельства подобного небрежения законами гостеприимства в отношении старых приятелей требуют с его стороны тщательного расследования. Сразу после того, как он помоется и поест, конечно.
* * *
В покоях главы предсказуемо было пусто. Так пусто, будто у ордена Не вообще никогда никакого главы и не было. Вэй Усянь немного постоял, разглядывая пустые стены, потом развернулся и направился к покоям младшего наследника — тем самым, что Не Хуайсан занимал ещё до... до всего. И угадал. Тут явно жили. Чайник пыхтел под нагревательным талисманом, полусдвинутые ширмы были едва различимы под слоем разноцветных нижних шелков и блестящих от вышивки поясов, на изящных пейзажах и безупречных высказываниях по стенам не было ни пылинки. Сад за распахнутыми окнами тоже жил: цвели кусты и часть деревьев, птицы щебетали, перепархивая с ветки на ветку, карпы в разбитом прямо перед дверью пруду сновали туда-сюда, то и дело выпрыгивая из воды, чтобы поймать зазевавшуюся муху или бабочку. Но главной птицы этой разукрашенной клетки пока что было не видать. Вэй Усянь полюбовался на особо жирного карпа, радуясь, что уже поел и слюнки не текут, сколько бы он ни представлял эту рыбину вывернутую хризантемой в липком озере сливового соуса, скользнул взглядом по пейзажам и иероглифам, тронул тёплую чайную доску... И уверенно обошёл ширму, скрывающую дверь в личную почивальню. Дверь даже не зашуршала, легко скользнув в сторону по отполированным пазам. Внутри было темно. Не совсем-совсем темно, но после напитанных солнцем предыдущих комнат Вэй Усяню показалось, будто ему на глаза легла повязка. — Глава Не? — позвал он. — Это Мю Сюаньюй. Я предупреждал письмом, что собираюсь вас навестить! — Ус-ся-а... — раздался в глубине комнаты свистящий шёпот. — Ага, я, — Вэй Усянь не видел больше смысла скрываться, тем более здесь и теперь. — Ты чего тут валяешься? Болеешь? Или просто? — Аняюссссь, — просвистела в ответ темнота. У Вэй Усяня пальцы зачесались зажечь амулет, но это было бы окончательным нарушением приличий. К тому же, судя по тому, насколько тихо шипел Не Хуайсан, у того явно похмелье или чего похуже, так что слепить его ярким светом себе дороже. Очнёшься потом после очередной пьянки, а голова — в корзине... — Не помешаю? — уточнил Вэй Усянь, готовый как выместись из спальни и вообще из этой части резиденции, так и окончательно войти и задвинуть за собой дверь, чтобы не раздражать, маяча размытой тенью в ярком пятне дверного проёма. — С-сахо-и, — невнятно прошептал Не Хуайсан, и Вэй Усянь и в самом деле задвинул за собой дверь и прошёл ближе к кровати, наполовину ощупью выискивая, куда бы сесть, даже если от этого свистящего змеиного шёпота хотелось выскочить обратно и бежать, не останавливаясь, до самого Гусу. Нащупав наконец ногой пару подушек, Вэй Усянь подгрёб их поближе к кровати, где среди накиданных кучей валиков и простыней уже можно было различить тощую длинную фигуру, уселся и как ни в чём не бывало выудил из рукава заныканный при вежливом обыске от местного управляющего кувшин с вином. — Как ожи-ае Сь-сян? А юны С-сынь? — всё так же неразборчиво спросил Не Хуайсан. Несмотря на отсутствие веера, в темноте было не понять причину тому, что он почти не разжимает губ, когда говорит, но глаза, обычно с любопытством посверкивающие над веером или над рукавом, были не просто прикрыты, а закрыты совсем. Что, впрочем, вовсе не помешало Не Хуайсану повернуть лицо точно к Вэй Усяню и "смотреть" прямо в глаза. — Живы пока. Лично с ними пока больше не виделся, но Цзинь Лин, по слухам, разгребает дядюшкино наследство по подвалам и тайникам, а Цзян Чэн следит, чтобы он при этом ни обо что не убился. Говорили, понятное дело, по большей части совершенно иное, но Вэй Усянь давно научился выискивать необходимые ему крупицы информации в потоке чужих сплетен. Будь его воля, он бы предпочёл, чтобы кто-то другой делал это за него, чтобы не пропускать через свои нежные чувствительные уши потоки чужих извращённых домыслов, но Лань Чжань заявил, что это конкретное правило было завещано Ланям для сохранения их хрупкого душевного равновесия, и если Вэй Ин настаивает, он, конечно же, с радостью исполнит его просьбу и внимательно запомнит все обрывки чужих разговоров за день... А потом уйдёт на месяц… ладно, на неделю — в затвор, чтобы освободить от этой дряни разум и успокоить возмущённый дух. Поскольку других помощников в этом нелёгком деле у Вэй Усяня не наблюдалось, а видеть Лань Чжаня раз в семь дней лишь для того, чтобы обсудить сплетни, он полагал скорее пыткой, нежели помощью, приходилось самостоятельно слушать всякие ужасы вроде обвинений в растлении — через раз, в прилежном ученичестве Цзинь Лина у Мэн Яо — примерно четверть обсуждаемых сплетен, в активном участии Цзян Чэна в заговоре против покойного главы — подобная чушь была на удивление популярной и встречалась едва ли не вдвое чаще разговоров об инцесте Цзинь Лина с тем или иным дядей (а то и обоими сразу). Даже просто вспоминать это было неприятно, не то что пересказывать Не Хуайсану. Тот, возможно, и оценил бы на свой лад — раньше бы точно оценил, ещё бы и пари заключал, который дядя станет более популярным в том или ином месяце, — но Вэй Усянь каким-то образом чувствовал, что обсуждать сплетни о Цзян Чэне, Цзинь Лине и о недавних событиях в общем Не Хуайсан настроен едва ли не меньше, чем он. Так что он честно выдал наиболее чёткий ответ на вопрос и снова замолчал, присосавшись к вину. — Не то-опис-сь, — прошипел Не Хуайсан. Теперь, когда ни яркий свет, ни собственные сомнения в своевременности визита больше не отвлекали, Вэй Усянь ясно слышал, что это не шёпот, а именно шипение. Не будь в покоях напитанной отпугивающими нечисть заклятьями ауры, а голос и интонации — знакомы до последней ноты, Вэй Усянь решил бы, что тело и постель главы Не заняла какая-нибудь тёмная тварь. — С-скажи про С-сайи. — Да вот, вино оттуда привёз. Но тебе, наверное, пока лучше не надо. — Луш-ше, — кивнул Не Хуайсан. Вэй Усянь поёрзал на подушках, отставил вино на чайный столик в стороне от кровати и всё же решился спросить. — Никак не пойму: это у тебя похмелье, проклятье какое-то хитрое или перенервничал на радостях, что Яо сдох, и никак оправиться не можешь? Раздавшийся в ответ тонкий ритмичный свист можно было бы назвать смехом, если бы только змеи имели обыкновение смеяться. — А что тогда? — Кош-ша. — Кожа? — непонимающе переспросил Вэй Усянь. То есть он, конечно, слышал, о болезнях, поражающих кожу и не позволяющих нормально шевельнуться без того, чтобы та, пересохшая и лохматящаяся мелкими болезненными чешуйками, не потрескалась… Но чтобы что-то такое могло поразить заклинателя с золотым ядром?!. Чушь какая-то. Не Хуайсан снова засмеялся, и вдруг оказался вплотную к Вэй Усяню, шипя в самое лицо: — Слес-сает. От неожиданности Вэй Усянь отшатнулся, но взыгравшее любопытство в который раз пересилило опасения, и он протянул руку и прикоснулся к подставленному бледному лицу. Под пальцами и впрямь оказались чешуйки. Сухие и осыпающиеся. Мелкие, как плоские песчинки. Не Хуайсан снова тоненько, на грани слышимости, приствистнул, и Вэй Усянь почувствовал, как шевельнулось что-то в глубине под кожей. Будто вторая ко… Вэй Всянь медленно отнял руку и уставился в лишённое подвижности лицо, пытаясь проникнуть под сухую шелушащуюся кожу взглядом. — Что ты такое? — Хуайс-сан. Щес-сно. — Да я вижу, что Хуайсан, — отмахнулся Вэй Усянь. Будто кто-то ещё мог вот так запросто впустить к себе в спальню признанного переродившегося старейшину Илина. — Но что ты такое? Хуайсан всплеснул рукавами, открывая когтистые тощие ладони, а потом поднялся на ноги. То есть это сначала показалось, что на ноги, а потом Вэй Усянь углядел, что там, где обычно Не Хуайсан заканчивается, теперь он всё длится и длится, будто нижняя часть тела окончательно стала змеиной. Однако вместо того, чтобы просто завершиться хвостом, та была снабжена парой нижних — или задних, хихикнул Вэй Усянь мысленно — лап, и лишь потом тело наконец переходило в толстый хвост, украшенный тёмным гребнем поверху и облезлой кисточкой на конце. Слова столпились и перемешались в горле, и Вэй Усянь смог выдать только сдавленный звук, в который вложил обуревающее любопытство и растерянность. — Не оис-ся? — почти не удивился Хуайсан. — Ну-у, — протянул Вэй Усянь, собираясь с мыслями. Но те как обычно прорвались наружу, минуя голову. — Я, конечно, давно подозревал, что ты какая-то неведомая тварь, но не думал, что настолько буквально. Почти под самым потолком Хуайсан склонил голову к плечу, хмыкнул и осел обратно на кровать, снова очутившись вровень с Вэй Усянем. — Хо-ошо, Ус-ся, я охаш-шу всё. Под пальцами зашуршало, и Вэй Усянь запоздало осознал, что снова гладит Хуайсана по лицу, счёсывая сухие чешуйки. Он попытался угадать, не раздражает ли этим, потому что мало кто согласится терпеть, чтобы его чесали по щеке, но выражение лица под слоем сухой кожи разглядеть никак не удавалось. Зато всё плотнее льнущую к ладони чешуйчатую кожу не чувствовать было невозможно. — Тебе нравится, да? — окончательно обнаглел Вэй Усянь. — Когда чешу? — Н-а-ис-ся, — просвистел Хуайсан и повернулся другой щекой. — Шешес-ся. Даже малейшие тени страха развеялись, и осталось только любопытство и восторг от познавания нового, необычного и увлекательного. Кто бы мог подумать, что это самое новое и увлекательное Вэй Усянь найдёт в старом приятеле?! Не просто дополнительные черты характера, не лёгкие изменения внешности и походки, обусловленные прошедшим временем и тяжело давящим постом главы ордена, а совершенно неизвестное в Поднебесной существо, не упоминаемое ни в одном трактате о нечисти, ни в одном бестиарии Облачных глубин — Вэй Усянь в своё время прочёл их все, и как только успел-то за то краткое время, пока его не выгнали, — которое так доверчиво подставляется под его пальцы и так беззаботно доверяет ему хранимую годами тайну. А доверяет ли? — Ты же меня тут не убьёшь и не запрёшь, чтобы я не разнёс новости о твой сути? — подозрительно уточнил Вэй Усянь. Хуайсан затрясся всем телом от смеха, и Вэй Усянь понял, что тот как-то незаметно умудрился свернуться вокруг него клубком. И что эта поза почему-то не кажется ему опасной или хотя бы неприличной. — И впрямь. Кто мне поверит. Они сами себе-то уже не верят, — рассмеялся Вэй Усянь вместе с Хуайсаном, ничуть не опасаясь того, как сжимается вокруг него с каждым вдохом змееподобное тело. Кровать оказалась ещё более мягкой, чем можно было решить, глядя на обилие валиков и подушек. Хуайсан под ладонями был сухим и приятно прохладным, а на изгиб того, что Вэй Усянь назвал бы чрезвычайно продолжительной талией, было одинаково удобно класть щёку и ставить кувшин с вином. Они провалялись до самого заката, когда тонкая щель между ставнями сначала налилась алым, а затем сделалась и вовсе неразличимой. Вэй Усянь травил байки о собственных путешествиях, жаловался на то, что не удалось уговорить Лань Чжаня тоже заглянуть в Цинхэ — интересно, изменилось бы хоть что-то в его лице при виде того, как глава Не поднялся под потолок? Хуайсан изредка тоненько свистяще хихикал, иногда вставлял короткие реплики, но по большей части молчал, ломано пообещав рассказать всё-всё, но после того как долиняет. Если Вэй Усяню к тому времени не надоест его общество, понятное дело. После заката Хуайсан выставил его коротким «С-сащь», которое Вэй Усянь без труда достроил до вежливого многословного пожелания приятного отдыха.* * *
По сравнению со спальней бывшего младшего наследника, в гостевых покоях казалось просторнее — за счёт куда меньшего количества барахла, и было явно прохладнее, вероятно, по той же причине. Вэй Усянь активировал пару талисманов на свеженькой бочке воды, которую ушлые слуги заменили, но греть при отсутствующем госте не стали, скинул с тела всё до последней тряпки — сушить одежду на себе потом грозило простудой, а развешивать мокрое на расписных ширмах казалось кощунством, — и забрался в медленно нагревающуюся воду медитировать. Он ждал, что теперь, когда Не Хуайсан не лежит рядом, завораживающе ритмично дыша под ладонью, вернётся страх или пробудится впитанная ещё в детстве подозрительность в отношении всякой нечеловеческой твари, но волны потрясения, неверия или неприятия так и не последовало. Похоже, Вэй Усяню и в самом деле не только был интересен Не Хуайсан как исследователю, но и было уютно общение с ним, пожалуй, даже более близкое, нежели в юности прошлой жизни, когда они приятельствовали в Облачных глубинах. Придя к этой мысли, Вэй Усянь выбрался из уже исходящей паром бочки, загасил талисманы и, наскоро обтеревшись, скользнул в теперь уже приятно прохладную постель. Вопреки ожиданию, сон пришёл к нему сразу, а кошмары не пришли вовсе. Проснулся Вэй Усянь ещё до света, с самыми ранними пташками, затеявшими на сливе за окном не то сватовство, не то просто соревнование в том, у кого голос громче. Заснуть обратно под эту трескотню было положительно невозможно, так что Вэй Усянь высунулся в галерею, выпросил себе провожатого — и к концу часа тигра успел уже и пряник умять, и размяться, и свалиться в речку, искусно пущенную вкруг тренировочной площадки, под хохот выползающих на утреннюю тренировку адептов. Ещё через час на тренировочной площадке стало слишком людно — особенно учитывая орден, а желудок уже требовательно бурчал, требуя новых пряников, нежных куропаток, истомлённых в меду зайцев, запечёных карпов… или хотя бы пару горстей разваренного риса с солью и разлапистыми семенами пряного перца. С кухни его чуть не выставили прямо с порога, спутав — встрёпанного и одетого для тренировки — с адептом, потом затеяли собирать чуть ли не праздничный стол, но в конце концов снабдили плошкой густой рисовой каши с парой полосок вяленого мяса, флягой с водой и кульком засушенных фруктов и оставили в покое. Кашу и мясо Вэй Усянь сжевал на месте, а фрукты и воду прихватил с собой и отправился дальше изучать Нечистую юдоль. Следуя смутно знакомыми по Переживанию галереями и переходами, Вэй Усянь не мог не сравнивать: что осталось так, как было про Не Минцзюэ, а что переделали полностью, чтобы угодить взыскательным вкусам нового главы. Последнего было не много, и тем удивительнее было видеть подушки и ширмы там, где раньше была лишь истёртая временем резьба или полированная множеством прикосновений гладь, летящие ажурные павильоны на месте пустых площадок, пруды с мостками и кусты вокруг статуй, раньше одиноко торчавших посреди каменных площадок… Новое крыло библиотеки вместо старого крыла оружейной. То и дело соскальзывая в полумедитативное состояние, чтобы в голове оживали воспоминания Не Минцзюэ, Вэй Усянь незаметно для себя зашагал тяжелее и чуть не до полусмерти перепугал пару наказанных адептов, подскочивших от половых щёток с удивлённым «Глава?!» и складывающими пальцы в знак, отвращающий зло. — Нет-нет, что вы, — замахал на них руками Вэй Усянь, показывая, что не вооружён и вполне себе живой и добрый. — Ну какой из меня глава… Просто пытался подражать походке грозных Не. Думаете, у меня получилось? Растерянные адепты даже не успели ответить, лишь проводили его недоумевающими взглядами и, судя по слитному шороху, вернулись к своему тяжкому занятию. А Вэй Усянь продолжил свой путь, но удовольствия от местных видов, как и сосредоточения в целом стало куда меньше. Почему-то теперь мысли то и дело сворачивали к тому, что вот эта каллиграфия очень напоминает строгостью черт то, как пишет Лань Чжань, а ещё Лань Чжань точно знает, как называется каждый цветок на вон той клумбе, и даже вот эту дольку сушёного персика Лань Чжань ел бы куда изящнее и аккуратнее, чем Вэй Усянь. Невесёлые размышления о том, что упомянутый Вэй Усянь уж как-то слишком прочно привязался, раз уже и одного дня не может прожить, чтобы не начать тосковать, даже будучи окружён неисследованными территориями и умопомрачительными тайнами, прервал запыхавшийся адепт. — Глава просит гостя к себе, — сообщил тот, без малейшего смущения с интересом разглядывая его. — Просил передать, что будут кормить и поить от пуза… Вэй Усянь захохотал, от неожиданности даже забыв прикрыть рот рукавом. — Ну раз уж будут корми-ить, — протянул он, отсмеявшись, — то веди. А то я ещё заплутаю и приду когда всё уже остынет. Адепт неглубоко с улыбкой поклонился, развернулся так, чтобы было удобно идти с ним рядом, и проводил его настолько коротким путём, что Вэй Усянь даже не успел подумать, что нужно бы спросить его имя. А когда вспомнил, того уже и след простыл, а сам он стоял, уткнувшись носом в знакомую дверь. Как и днём ранее, Хуайсан валялся в кровати, ещё более сонный и молчаливый. Единственное отличие заключалось в том, что теперь он удерживал в руке довольно объёмный горшок и что-то из него потягивал через толстую трубку. — Начал жрать без меня, — деланно возмутился Вэй Усянь, плюхаясь на подушку у кровати и подтаскивая поближе столик, уставленный чашками со всякой снедью. Пахло вкусно: мёдом, куркумой, пряным и острым перцем, кислыми сливами и лимонной травой. И над всем этим царил крепкий запах жареной на открытом огне дичи. — Еш-с, — просвистел Хуайсан, и Вэй Усянь незамедлительно послушался. Когда риса в чашке убавилось в половину, а треть чашек — с овощами, мясом, рыбой и густыми соусами — и вовсе опустела, Вэй Усянь наконец нашёл в себе силы оторваться от еды и высказать уже некоторое время крутящуюся на языке шутку. — Странно это всё. Глава и змея — ты, а мясо жру я. А ты чуть ли не кисель какой-то пьёшь. Хуайсан дрогнул всем телом и протянул ему свой горшок. — Хошешь? — Разве что понюхать, — с опаской ответил Вэй Усянь, наклоняясь к горшку и осторожно принюхиваясь. Ошпаренное мясо. С кровью. Бр-р-р! — Нуш-шны с-сины, — пояснил Хуайсан, снова присасываясь к своей еде. Уточнять Вэй Усянь счёл излишним. И так ясно, что силы нужны для отращивания новой шкуры и скидывания старой, а есть, нормально открывая рот, пока всё тело, включая лицо, сковывает тугая корка, получится вряд ли. Для того и трубка. А уж что там положено есть сказочным змеезверям во время линьки, тут Хуайсану всяко виднее. Перемежая остывший рис с горячим чаем и сладостями, Вэй Усянь плавно, как ему казалось, сменил тему на своё сегодняшнее времяпрепровождение, рассказав и как здорово было окунуться после тренировки в ледяную воду, и как вкусно кормят на местной кухне, и даже про пугающихся собственной тени адептов… А потом как-то незаметно принялся жаловаться на то, что Лань Чжань его бросил на подступах к Цинхэ, отговорясь, что присоединится позже, и вот уже прошло больше суток, а он всё ещё не присоединился, и куда это вообще годится, хотя будь Вэй Усянь на его месте, он бы себя тоже бросил… Тут Хуайсан в очередной раз перебил его, разразившись свистящим смехом, и обозвал отвергнутой наложницей, и Вэй Усянь обиделся и молчал с полчаса, пока не прикончил два чайника чая и остатки засахаренных фруктов в последней чашке. Но обижаться на хозяина дома было как-то неправильно, так что, доев, Вэй Усянь сменил гнев на милость. — Завтра в это же время? — спросил он, тянясь облизанными дочиста пальцами почесать Хуайсану шею. — Не, — которотко ответил тот. — С-сать. — Весь день спать будешь? — удивился Вэй Усянь. Хуайсан кивнул. А может, просто воспользовался поводом прижаться щекой к почёсывающим пальцам. — Ладно, — легко смирился Вэй Усянь, уже обдумывая, как бы так весь день провести на тренировочном поле, чтобы и не умотаться в край, и мысли лишние в голову, как сегодня, не лезли.* * *
Проснувшись через утро, Вэй Усянь осознал две вещи: провести целый день без лишних мыслей у него почти получилось, а вот с «не умотаться в край» дела обстояли куда хуже. Всё тело ныло так, будто он не скакал по вбитым в землю каменным столбам и тренировался с мечом и грузами, а служил адептам Не тренировочным чучелом, привязанным к крестовине. Болела каждая, даже самая завалящая мышца, которой он вчера точно никак не мог пользоваться. И даже голова, которой он старался не пользоваться вовсе, болела тоже, хотя мышц внутри неё он что-то не припоминал. Поднапрягшись, Вэй Усянь выудил из памяти, что после тренировки и вечерней трапезы, уже основательно уставший и разморенный сытостью, почему-то не ушёл к себе или хотя бы обратно на площадку, а отправился с адептами на ночные посиделки. Что было дальше, он помнил весьма смутно, зато сразу стало понятно, почему так болит голова: похмелье в этой жизни Вэй Усянь переживал редко — в силу недолгой пока что продолжительности этой самой жизни и ужасной занятости большую часть времени, — и очень мучительно. Ну хоть в постели он был один — с него бы сталось, непрестанно жалуясь под конец посиделок на ужасное долгое отсутствие возлюбленного, утянуть кого-нибудь помягче с собой, чтобы и здесь было в кого продолжать жаловаться. Весёлый ужас от этой мысли окончательно его разбудил, и приводил себя в порядок Вэй Усянь с уже почти ясной головой — за вычетом того, что ощущалась она всё ещё очень болезненно натянутым барабаном, гудящим от малейшего движения. Выйдя во двор, Вэй Усянь осознал ещё две вещи. Во-первых, что зря он это сделал так резко, потому что ослепительно сияющее в небе солнце чуть не выжгло ему глаза, а во-вторых, утро уже давно закончилось и день перевалил за середину, так что ему следовало поблагодарить неведомых благожелателей, оградивших его от птичьего гомона и топота слуг. Возможно, этих самых слуг и поблагодарить. Потом. Если признаются. От одной только мысли о еде замутило так, что Вэй Усянь предпочёл обойтись чаем и побыстрее сбежать подальше от кухонных запахов, подвергающих его сделавшееся вдруг сверчувствительным обоняние серьёзному испытанию. На тренировочном поле было убийственно шумно, но это почему-то не усугубило головную боль, а наоборот — будто за общим гулом тот, что был внутри головы, стал менее заметным. А когда по этой самой голове чуть не прилетело тренировочным мечом, Вэй Усянь сосредоточил всё внимание на тренировке, и вскоре перестал ощущать и тянущую боль в мышцах. А потом чья-то цепкая рука выдернула его прямо из поединка с тремя качающимися чучелами, и Вэй Усянь нос к носу оказался с симпатичной девой, которая — не будь она Не — пользовалась бы большим спросом на рынке невест за один только разрез глаз. — Глава велел позвать дорогого гостя, когда начнётся, — без предисловий заявила эта прекрасная небожительница и, бесцеремонно подцепив его двумя пальцами за пояс, потащила в уже заученном направлении. Причём первые несколько шагов — в прямом смысле, будто Вэй Усянь был не крупнее котёнка. — Я сам могу идти, — заявил он, стряхнув ошеломление, и тут же почувствовал себя значительно увереннее, коснувшись земли обеими ногами. Судя по тому, как быстро он каждый раз оказывался у покоев Хуайсана, в Нечистой юдоли явно пользовались какими-то особыми талисманами перемещения, сокращая путь по переходам и галереям в несколько раз относительно того, что он запомнил по собственной прогулке. Двери были полностью раздвинуты, и спальню, где до этого царил полумрак, заливало рыжеватым солнечным светом. Резкие тени как-то особо сильно подчёркивали нечеловеческую природу хозяина спальни, извивающегося между валиками в отчаянной попытке не то почесаться, не то вы… «А ведь так и есть, — подумал Вэй Усянь, — ему же надо выбраться из старой шкуры. Вот что началось-то!» Провожавшая его красотка неслышно растворилась в коридоре, ещё сильнее уверив в правдивости теории о талисманах перемещения, а потом его снова потащили — теперь уже не за пояс, а попросту обхватив поперёк туловища двумя когтистыми руками-лапами и подняв так, чтобы не задевал ногами пол, мебель, разбросанные вещи, ступеньки, кусты и коряги, проносящиеся мимо всё быстрее и быстрее. Или это Вэй Усянь всё хуже и хуже различал происходящее, не в силах вдохнуть. — Хуайсан! — крикнул он изо всех оставшихся сил, и тот затормозил и чуть ослабил хватку. Вэй Усянь глубоко вдохнул, чтобы искренне его поблагодарить за это, но оказалось, что остановился тот вовсе не из-за его просьбы, а потому что добрался до конечной точки этого скоростного путешествия. Приземлившись, Вэй Усянь болезненно охнул от жёсткости камней, потом пробормотал благодарность за то, что те оказались покрыты мхом и травой — на которые приземлиться вышло всё же значительно мягче, чем если бы это были, например, голые острые скалы. После чего слова закончились, потому что рядом о камни тёрся Хуайсан, счёсывая клочья хрупкой и выцветшей старой шкуры, и под ней проглядывала тёмная, налитая сероватой зеленью — идеально подходящая цветом этим самым камням. Руки будто сами потянулись помогать, и Вэй Усянь рвал и тянул, смахивал и оттаскивал, сколупывал там, где старое слишком плотно сцепилось с новым, и гладил-гладил-гладил молодую гибкую чешую, невзирая на покрывающий её тонкий слой жидкой слизи. Хуайсан шипел и подставлял под руки попеременно то лапу, то шею, то хвост, а когда от старой шкуры осталась только неровная гора клочьев, скользнул вбок и исчез между двумя валунами — только кисточка сверкнула влажно. Вэй Усянь кинулся следом, и чуть не ухнул со всего маха в тёмную чашу озера, прячущегося в почти невидимом со стороны гроте. — Эй! Мне тоже теперь купаться надо, — развеселился он, вытряхивая на ближайший плоский камень содержимое рукавов. И как был, прямо в одежде, зашёл в прохладную воду. Рядом тут же вынырнул Хуайсан. Глаза его были широко открыты, и Вэй Усянь заворожённо уставился в горизонтальные щели зрачков. — Ас-сивый, — прошипел Хуайсан, имея в виду, конечно, себя, потому что вода рядом забурлила, выпуская изогнутый дугой хвост, на котором не осталось и следа слизи, и он действительно был почти до обморока прекрасен переливами цвета и то и дело вспыхивающими под пробивающимися в грот узкими солнечными лучами чешуйками. — До ужаса, — кивнул Вэй Усянь и нырнул, чтобы смыть с себя старую чешую, куски кожи и уже основательно подсохшую и ставшую липкой слизь. Когтистые лапы, присоединившиеся к его рукам, оказались довольно аккуратными, так что на берег Вэй Усянь выбрался целый, в целой — пусть и мокрой — одежде, и даже почти идеально расчёсанный. — С-схась? — предложил Хуайсан, зевая во весь рот. Или во всю пасть — Вэй Усянь так и не определился. — Я бы поел сначала, — задумчиво предложил в ответ Вэй Усянь, и будто в подтверждение его слов в животе забурчало. Хуайсан присвистнул и медленно кивнул. Между губ на миг показался узкий язык, и Вэй Усянь задумался, каково это — иметь такой язык… И такое тело… И такую силищу! — Ес-сь и с-схась, — подтвердил Хуайсан, сгребая одной рукой его, а второй — пачку талисманов, которую Вэй Усянь побоялся засовывать в мокрый рукав, запитал один из них — перемещения, конечно — ци, и они исчезли прямо из воды, оставив на камнях расползающуюся под ветром кучу шкурных обрывков и, похоже, любимый левый сапог Вэй Усяня.* * *
Переместились они не в покои и даже не в сад, а примерно на две трети пути — если только Вэй Усянь верно определил ту самую скалу, за которой прятался вход в скрытое озерцо — и остаток пути прошли бок о бок, обсыхая и болтая. Вэй Усянь то и дело дотрагивался то до гладкого чешуйчатого бока, то до упругой гривы, то пытался ухватить Хуайсана за руку, чтобы поближе рассмотреть клиновидные когти. Им повезло никого не встретить… Ну, или все местные были в курсе, какой дорогой возвращается домой перелинявший глава ордена, и специально этого направления избегали. Зато их встретил накрытый стол, прямо на входе в покои из сада, над прудом с карпами. Живот Вэй Усяня снова забурчал, на этот раз ничего против еды не имея, а рот заполнился слюной. — С-сахац! — Хуайсан театрально взмахнул рукой, описывая широкий полукруг к западу. Будь у него рукава, выглядело бы ещё красивее, но и просто алое солнце, будто удерживаемое когтистой лапой, впечатляло достаточно. — Ага, — согласился Вэй Усянь, тянясь к палочкам для еды, — почти так же красиво, как твой хвост. Хуайсан хищно улыбнулся, сверкнув клыками, и ухватил поджаристый пирожок, пользуясь вместо палочек кончиками когтей. Вэй Усянь проводил пирожок взглядом, подцепил себе такой же — с нежным фаршем и распаренными кусочками репы, а потом как-то увлёкся, пробуя то обжаренный со сладким яйцом рис, то пропитанного сливовым соусом хрустящего карпа, то ростки чего-то зелёного, утопленные в остром масле, и очнулся уже наевшимся и в почти полной темноте. Неизвестно когда зажжённые фонарики радостно подсвечивали сад, галерею и проход до спальни Хуайсана. Самого Хуайсана рядом не было, но не съел же Вэй Усянь содержимое всей этой горы мисок совсем один? Да в него бы столько не влезло даже со сформированным золотым ядром, не то что сейчас. Он отложил палочки, аккуратно поднялся, стараясь не расплескать стоящий у самого горла чай, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы еда прошла поглубже и улеглась получше, и последовал за фонариками, ведущими вглубь покоев. Хуайсан бессовестно дрых, развалившись среди своих подушек кверху светлым брюхом. Вэй Усянь вытянул из-под задней — или всё-таки нижней? — лапы кусок покрывала, завернулся в него, лениво подумал, что с Лань Чжанем на одной кровати спать как-то просторнее, и тоже провалился в сон.* * *
Как ни странно, никакой неловкости после того, как проснулись утром в одной постели, о которой Вэй Усянь столько слышал, не было. Возможно, потому что Хуайсан опять успел первым — проснуться и привести себя в приличный вид — и лежал где-то на другом конце огромной кровати, возможно, оттого, что Вэй Усянь спал в одежде, а может, потому что засыпал Вэй Усянь под боком у сказочного змеезверя, а проснулся чуть ли не через комнату от самого обычного Не Хуайсана, каким знал его весь заклинательский мир. То есть изящного и чуть мелковатого вечно юного заклинателя. — С добрым утром, Вэй-сюн, — поприветствовал его Хуайсан. — Ты… Ты снова человек, — Вэй Усянь нахмурился: он надеялся, что уж сегодня-то точно удастся рассмотреть поближе когти. И хвост. И маленькие острые рожки, которые он заметил вчера по дороге обратно, но так и не набрался наглости попросить Хуайсана наклониться. — Правда? — деланно удивился Хуайсан, недоверчиво оглядывая себя, и даже высунул наружу и пощупал пальцами язык. — Действительно. Удивительное дело, да? Вэй Усянь растерялся. — То есть обычно ты дольше, — начал он, но оборвал себя на середине фразы, заметив лукавую улыбку. — Ах ты! Брошенную подушку Хуайсан поймал и бросил обратно, а сам соскользнул с кровати и ринулся к двери, которую кто-то добрый и тактичный ночью закрыл. Хуайсан рывком открыл дверь, впуская внутрь свет и ароматы свежей выпечки — завтрак! — и тут же захлопнул обратно. — Там… — Хуайсан сглотнул, и Вэй Усянь весь подобрался: что же там такое, что способно напугать… Ой, да ладно, это же Хуайсан, там может быть вообще что угодно. — Там?.. — намекающе переспросил Вэй Усянь и подпрыгнул, когда из-за двери раздалось приглушённое: — Вэй Ин? Ну наконец-то!
Примечания:
а потом вансяни скучно поебались, а нехимерсан ПОСМОТРЕЛ
