ID работы: 12214123

Могильные цветы и Мальборо красный

Слэш
NC-17
Завершён
63
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
18 страниц, 1 часть
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
63 Нравится 4 Отзывы 20 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста

      Шея невыносимо зудела от этих проклятых синтетических перьев. Они лезли в разбитый рот, в нос, даже в глаза — сплошной ворох жеманства и безвкусицы. Красный как свежая кровь, а не та, что намертво въелась чёрными пятнами в его толстовку. С лица худо-бедно получилось оттереть, на это ушло две бутылки тёплой минералки из круглосуточного магазинчика на заправке и огромная пачка салфеток для детей.       «Ещё не хватало загубить тебе кожу, малыш. Хотя, говорят, кровавые ванны очень освежают».        С руками так не повезло, перчатки Рёхей забыл в машине, а бинтовые повязки только и ждали, когда их запятнают настоящим боем, а не пацанячей возней в боксерском клубе. Теперь их тоже приходилось прятать под спасительным покровом перьев, сжимать дрожащие кулаки, чтобы не показалось ни пяди багровой скверны.       Первое правило успешной миссии, настаивал отец Тсуны, — не привлекать внимание. Ага, попробуй остаться незаметным, когда ты несовершеннолетний мальчишка-иностранец, одетый в аляпистый кожаный плащ с пышным боа поверх спортивного костюма, а на ногах твоих — разваливающиеся кроссовки, изгаженные плотным слоем грязи и телесных жидкостей. Наставник недалеко ушёл: бритоголовый фрик с зелёной чёлкой и солнцезащитными очками, и это в чёрный час ночи. Но его совершенно не волновала подобная несостыковка, вышагивал себе бодро длинными аистовыми ногами и напевал под нос попсовую песенку-однодневку. На его белоснежной рубашке не осталось ни крупицы пережитого кошмара.       — Забегай, детка, — Луссурия услужливо открыл перед Рёхеем дверь подъезда. Без своего излюбленного одеяния, снятого то ли с покойного сутенёра, то ли провинциальной драг-квин, он действительно смахивал на портье, если бы те могли вытравливать свои волосы в кислотные цвета.        Длинные полы плаща назойливо лезли под ноги, пока Рёхей поднимался по ступенькам. Одна, вторая, третья… Раз — и он запнулся. Подъезд покачнулся в отсутствие равновесия, а он даже не попытался схватиться за перила. Сознание отставало от жизни на добрых десять тактов.        Цепкая рука подхватила его под локоть, прежде чем осоловелая голова приложилась о кафель.       — Осторожнее, затылок расшибёшь, будешь дурачок дурачком. Ещё и с битой головой.       Высокий голос, пропитанный карамельным сиропом до последнего звука, распевался в заливистых птичьих трелях, и Рёхей бездумно внимал ему сквозь туманы внутренних сумерек и протяжный гул в ушах. Этот же голос, только другой, неожиданно низкий и зычный, как щелчок плети, два часа назад ударил его наотмашь и приказал убивать.       «Очнись, мальчик. Игры кончились. Или ты положишь их, или утром пополнишь местный морг. Выбирай».       Последствия выбора отражались в огромном зеркале лифта, но Рёхей тупо пялился на электронное табло с мигающими цифрами, отсчитывая пройденные этажи. Всё выше и выше, пока его нутро медленно и неизбежно опускалось в отстойную яму осознания. Красные цифры на чёрном. Угрюмое гудение грузного механизма. Ослепляющие белые лампы, будто на ринге. Наверно, когда откроются двери, ему придётся опять принять бой. Ещё сильнее замарать себя. Убить ещё нескольких людей. Нескольких. Он даже не знает сколько отправил на тот свет собственными руками. Запомнил первого, который сам чуть не прикончил его. Удар в висок, одна тонкая косточка — и готов. Второму пришлось вбить половину лица в черепную коробку, прежде чем он перестал рыпаться.       Эти жалкие смерти меркли перед чудовищным мастерством человека, который стоял справа от него и любовался своим отражением с попугаичьим упоением. Ударом ноги Луссурия снёс человеку голову. Напрочь. Как футбольный мяч, оставив голую шею с ошмётками позвоночника и желтоватого мозга.       Лёгкий хлопок по спине разошёлся по телу электрическим разрядом.       — Вот мы и дома. Господииии, я так устал, что сейчас рассыплюсь. Но нет, сначала душ, потом пара коктейльчиков для поднятия настроения, а там, глядишь, и танцевать потянет. Ты когда-нибудь пробовал Апероль шприц, зайчонок? Дивный напиток, солнце в жидком эквиваленте, а если закусить ломтиком дорблю или молодого пармезана… Малыш, ты чего там застыл? Плащ можно уже снимать, как и всё остальное. Если понравился, так и скажи, подарю с радостью, у меня ещё парочка есть. Один вообще блестящий-блестящий, красиииивый, как закат в Марокко. Я хотел в нём ехать, но Ску так наорал на меня, мол, несолидно, позор на всю семью, вырядился как на гей-парад и бла-бла-бла. Вот что он понимает в стиле, скажи?       Не расслышав и десятой доли этого нелепого трёпа, Рёхей потянулся к пуговицам, но никак не мог нащупать их. Ему не хватало смелости посмотреть на собственные руки, багровые, крошащиеся тёмной пылью чужих жизней. Ещё и перья эти.       Не смотреть, не слышать, не думать, не…        Изуродованные тела, превращённые в мешки мясокостной требухи, лежали за сотню километров в осиротевшем поместье на окраинах Палермо, а Рёхей чувствовал их запах среди светлых стен шикарной квартиры, где на каждом углу стояли композиции из свежих цветов. Прихоть Луссурии. Кто б ещё додумался до подобной ерунды, когда обратный самолёт уже будущим вечером, а цель визита — истребление врага, а не первая брачная ночь, прости Господи.       Сильнее всего чувствовались лилии, источавшие удушливый восковой аромат поминальной службы. Обманчиво девственный букет на столике в прихожей, прямо под рукой… Рёхея прошиб холодный пот. Из череды белых лепестков вылезали алые паучьи когти.       Хиганбана.       Высокая фигура закрыла от него проклятый букет. Чужие ловкие руки в пару движений расстегнули пальто и стянули с плеч так легко, будто его соткали из невесомого небесного шёлка, а не из добротной кожи, весящей килограмм пять, как минимум. Дурацкие перья напоследок скользнули по носу насмешливой щекоткой, а затем прямо в глаза брызнул кастаньетный щелчок пальцев.       — Малыш, ку-ку, не засыпай. На ногах спят только кони, а тебя ждёт замечательная мягкая постелька. Могу даже погреть её для тебя, ха-ха-ха-ха.       Кокетливый смех задребезжал россыпью вишневых косточек по затылку.       — А сейчас руки вверх, надо застирать твою кофточку. Думаю, мне удастся её спасти.       — Не надо, — вымученно прохрипел Рёхей и отшатнулся донельзя пьяно и неловко. Тело, непривычно грузное, набитое свалявшейся ватой и железной трухой, не слушалось его. — Выкинь её. Пожалуйста.       — Без проблем, котёночек, брось тогда её в корзину для белья, чистильщики потом заберут. Ой, совсем забыл про твои славные ручки! Пойдём, в гостиной удобнее будет.       Как и два часа назад, Рёхей беспрекословно слушался его приказов, а Луссурия распоряжался им, как пятилетняя девочка — любимой куклой. За локоток отвёл к широкому креслу, усадил, вернулся с ножницами и, срезав насмерть спутавшиеся узлы, принялся разматывать ленты окровавленных бинтов. Медленно, круг за кругом, до самых кончиков пальцев. Он сидел перед Рёхеем на коленях, поджав ступни под себя, опять что-то напевал. Взрослый человек с повадками непоседливого ребёнка. Варийский чудик в перьях. Убийца, чьи кулаки разили сильнее пуль и ножей. Экзотическое чудовище с любезной улыбкой опытной шлюхи.        Рёхей судорожно сглотнул. Прежняя жизнь разорвалась воздушным шариком, оставив за собой гром, пустоту и пару цветных лоскутков.              После того как последний виток грязного бинта слетел на пол, Луссурия медленно провёл кончиками пальцев по обнажённым рукам, проверяя, нет ли где ран, но кроме розовых разводов ничего не марало его славного мальчика. Не удержался, потрепал его за щеку, как щенка. Осторожно, стараясь не задевать синяки и ссадины. Ну что за маленькая прелесть.       — Вот и всё, а теперь бегом в душ. Понадобится помощь — зови, с удовольствием потру тебе спинку.       Вялый кивок вместо грубости или гримасы отвращения. Да, дело дрянь, пройденная бойня неслабо вдарила по юным нервам, Рёхей перегорел, как дешёвая лампочка, и выглядел так же серо и мутно. До ванной шёл, шатаясь из стороны в сторону и задевая дверные косяки, словно в его крови плескались все винные погреба Италии. Без слёз не взглянешь, но чувствительные глаза, скрытые чёрными стёклами, оставались сухи и бесстрастны.        Первое дело солнечного мальчика Вонголы прошло лучше, чем можно было ожидать. Пускай расклеился поначалу, цеплялся за какие-то свои принципы, крепко получил по лицу, а потом молодец, очнулся и дрался так, что оторопь брала. С него выйдет толк, чего не скажешь о достославном Десятом, но это уже не его, Луссурии, проблемы. В наставники, или скорее уж няньки, он не рвался, на задании толком не повеселишься, когда нужно во все глаза присматривать за лопоухим несмышлёнышем. Смерть младшего офицера Варии, да хоть одного из старших, ему в укор бы не поставили, умер и умер, нечего было рождаться бесполезным мусором, а насчет Рёхея ему прямо сказали: «Если он не вернётся живым, можешь копать себе могилу по соседству». Чёртов Савада-старший, совсем страх потерял после того, как его сынка назначили преемником дона Тимотео.       Если уж он так пёкся об этих детях, то мог бы, ну так, для начала, не втягивать их во всю эту историю.       Ладно, то дела минувших дней. Сейчас в холодильнике ждал своего часа Апероль, открытая бутылка белого вина по настоянию всех лучших сомелье дышала на кухонном столе, а рядом с ней сочились ароматным соком половинки местных апельсинов. Непоправимая ночь продолжалась.       Из ванной Рёхей вышел где-то через полчаса, всё в тех же спортивных штанах, зато с обнажённым торсом, прикрытым разве что полотенцем на мокрых плечах. Веки его припухли и покраснели, в ровном дыхании время от времени прорывался шумный простудный вдох. Тупо и прямо парень прошёл через гостиную до двери в свою комнату, как вдруг в спину ему прилетел звонко-капризный голос:       — Милый, куда ты так торопишься? Лучше иди ко мне, выпьем по коктейльчику за твоё могучее здоровье.       — Не хочу, — Рёхей даже не повернулся. Его ладонь легла на дверную ручку, и мрак казенного пристанища уже манил его унылым хладом. Не раздеваясь завалиться на кровать, с головой уйти под одеяло и наконец-то забыться. А утром проснуться в жизни, где он никогда не убивал.       — Хочешь-хочешь, ты просто не знаешь, от чего отказываешься, — Луссурия бодро подбежал к нему с двумя бокалами ярко-оранжевого пойла, увенчанного солнечными кружочками апельсина, и протянул один. С тихим звоном лёд ударился о запотевшее стекло.       — Мне правда не до этого, Луссурия. Я пойду спать.       — Конечно, дорогой, как пожелаешь. Я всё понимаю, у тебя был тяжелый день, — охотно закивал тот и, не меняя добродушного выражения лица, добавил низким, вкрадчивым голосом, от которого позвоночник проняло холодом: — Только разреши предупредить: заснуть ты сейчас не сможешь, даже если я накапаю тебе убийственную дозу снотворного. Ты просто пролежишь всю ночь, раз за разом прогоняя сегодняшний день, как заевшую киноплёнку. Прорыдаешься, голова начнет болеть, утром пожалеешь, что не лёг рядом с теми ребятками из особняка. Через годик пополнишь клиентскую базу нашего психотерапевта, плотно подсядешь на волшебные колёсики. Побочка от них, кстати, хуже чем твоё нынешнее состояние, а без них выход один — в окно. Хотя, если спросишь моё мнение, лучше затолкать себе хороший ствол поглубже в глотку и выстрелить разок. Яд не рекомендую, очень грязная смерть.       Каждое его слово опускалось в живот куском гнилого мяса, трепещущего червями и личинками. Рёхей скорее понимал это чувство, нежели проживал его, чудовищные предсказания Луссурии тянулись к нему сквозь толщу вязкой трясины, заключённой в берегах его оглушённого черепа. Ясно, он обречён. Пути назад нет. Он больше не Сасагава Рёхей, добрый старший брат для всех, кто в этом нуждается. Он недоделанный убийца на службе у мафии.       — А если я выпью, то всё сразу забудется, ага, — мальчишеские губы чёрство усмехнулись, но бокал он взял. Тут же Луссурия покровительственно приобнял его за плечи и настойчиво-мягко повёл к журнальному столику, уставленному тарелками с закуской.       — Доверься мне, крошка, мамочка знает, как тебе помочь, — сладкое дыхание опаляло висок мимолетным касанием. — Ах, сколько вас, таких нежных и зелёных, через мои рученьки прошло, с ума сойти можно…       Первый коктейль Рёхей опрокинул залпом, не ощутив ни вкуса, ни холода. На втором распробовал терпкую сладость Апероля и мелкие колючки содовой. После третьего вспомнил о еде, которая каким-то образом оказалась исключительно на его половине стола. Сыр, сервелат, нарезанные фрукты, шоколад, миска маслин и помидоров черри — он ел всё, что попадалось под руку, не раздумывая. Во рту стало солоновато-сладко и так приятно было заливать этот вкус терпкой апельсиновой горечью. Четвёртый коктейль Рёхей медленно смаковал, вальяжно откинувшись на спинку дивана, не стесняясь своего полунагого тела.       Весь ужас пережитого бледнел и расплывался невнятным маревом под тёплыми волнами алкоголя, а крики и сломанные хрипы терялись в звуках весёлой болтовни. Экспрессивно размахивая изящными кистями, Луссурия потчевал его какой-то очередной байкой из своего прошлого, смеялся, гримасничал с неизменным жеманством, разыгрывал чужие роли, как дешевый актёр на туристической тропе. Он всецело увлёкся собственным сиянием, и Рёхей не мог отвести глаз. Так засматриваешься на солнечного зайчика во время скучного урока, сначала вяло блуждаешь взглядом, а затем вдруг всё твоё утомлённое существо оказывается в золотистом блике на стене.       Пьяный и зачарованный Рёхей согласился прокатиться по городу, и мысли не возникло, что после четырёх коктейлей это может быть экстремально опасно. Неясно сколько выпил Луссурия, если тот вообще пил. Бокал его оставался всегда наполовину полон, а лёд превратился в капли и влажную дымку на стекле. В любом случае, он оказался достаточно трезв, чтобы найти в своих запасах худо-бедно приличную рубашку и чей-то старый бомбер, забытый в шкафу прихожей.       На подземной парковке он не глядя прошёл мимо серенького седана, на котором они ездили на задание, и целеустремленно направился вглубь, где в гордом одиночестве томился донельзя пижонский кабриолет цвета морской волны.       — Купил на представительские расходы. На той консервной банке хорошо только мусор вывозить. Садись на переднее, малыш, сегодня обойдёмся без детского креслица.       Город дремал в синем октябрьском бархате. Не лучшее время для поездок с открытым верхом, но остывающая осень славно холодила вскружённую голову, а огни фонарей ложились крошечными солнцами прямо на протянутую, непривычно открытую ладонь. Руки Рёхей забыл обратно забинтовать, впрочем, сегодня уже драться ни с кем не придётся. Динамики ревели легкомысленными песенками на английском, в бардачке плескалась бутылка медового виски, уже початая и опробованная. Весь мир крутился сумасшедшей каруселью, с которой нельзя было сойти, как нельзя было покинуть нелепую игру в мафию. Ставки сделаны, ставок больше нет.       Завтра ему придётся сесть на самолёт до Японии, а там из Токио на электричку — и в родной Намимори, где всё как всегда: дом, школа, боксёрский клуб, два парка и одна приличная спортивная площадка. Знакомый с детства мирок, теперь уже недостижимый морок. Он возвращается убийцей. Родители и Кьёко обязательно спросят о соревнованиях, на которые он неожиданно сорвался посреди учебного года, ещё и ребята, которым только предстояло боевое крещение, вряд ли проявят тактичность, слишком их страшит неизвестность. У него нет ни единого шанса промолчать о своём кошмаре.       А сказать… Да как это сказать? Знаете, я вот этими руками угробил пять-шесть парней, здоровенных таких, у них при себе пистолеты были. Нет, я не ранен, со мной вообще всё пучком. Так, а что у нас сегодня в бенто?       Может, вообще не возвращаться?       — Не вешай нос, котёнок, всё будет хорошо, — донесся до него сквозь музыку и ветреный гул задорный голос. — Пей лучше своё сладкое лекарство и не думай ни о чем, тебе это не к лицу.       Пёстрая змея шарфа билась о ветер, не в силах сорваться с хозяйской шеи. Луссурия поправил её небрежным пижонским жестом больше для кинематографичной красоты, нежели из необходимости. Его очки горели уличным неоном.       — Сейчас мы найдем клуб поприличнее и оттянемся как в последний раз. Если хочешь, я достану травки, у меня вроде остался приятель с отличным товаром. Тебе не помешает расслабить мозги, а то вон какие борозды на лбу вздулись. Сегодня наша ночь, малыш! Погрустим в самолёте.       — Луссурия, я не буду праздновать убийства. Я просто хочу подышать, ладно? — огрызнулся Рёхей и сильнее закутался в бомбер. Зря он на всё это согласился. И на предложение прокатиться, и тогда на просьбу Тсуны помочь в разборках с какими-то мутными ребятами.       — Мы не празднуем, детка, мы вытравливаем твои воспоминания. Если не хочешь до самой смерти просыпаться в холодном поту, потому что во сне пришли твои жмурики, то нужно найти им достойную замену. Надраться до отключки, прыгнуть с моста в реку, скурить последние извилины, жениться на первой встречной, проиграть родную мать в казино — выбирай не хочу. Мой наставник, например, трахнул меня после моего первого задания. Я как раз твоих лет был, ну может чуть-чуть младше, не суть, с предпочтениями уже определился. А наставник об этом ни сном, ни духом, вот и повёл меня в обычный бордель, заменять опыт первого убийства на половой. Расщедрился аж на трёх девчонок, ужасно красивых, ручки нежные, ножки стройные, лица кукольные, бери и наслаждайся. Они вились вокруг меня, обнимали, наглаживали всюду, как волшебную лампу Аладдина, а я ни в какую. Господи, до сих пор так стыдно перед ними, мог хотя бы из вежливости возбудиться, — Луссурия откинул голову в смущённом смехе. — В общем, я сбежал минут через десять, и тогда-то наставник наконец смекнул что к чему. За ухо вытащил меня из борделя и давай орать: «Блять, Луссурия, я из-за тебя, пидора несчастного, столько денег просрал! Ты что, раньше сказать не мог, что тебе девочки не нужны? Ах постеснялся он, какой хороший мальчик, возьми с полки конфетку». Парня для меня он искать уже не стал и сам отымел меня на заднем сидении машины. Знаешь, что он использовал вместо смазки? Масло для загара! Какая-то из его шлюшек забыла под сидением. Пожарился, так сказать, на солнышке. Он ведь тоже Хранителем был. «Чёртово чёрное солнце» Луччи, может слышал? Неважно. Защиты никакой не было, и прочувствовал я всё на высшем уровне, потом неделю ходил как бывалый кавалерист и почти не садился.       — Жесть какая.       — Да ладно, зато сработало отлично. Сложно думать о мертвецах, когда у тебя всё тело болит, — с ностальгической теплотой отозвался Луссурия. — Да, такой первый раз не забудешь…       — Не знаю, звучит отстойно. Он тебе хоть нравился, этот наставник?       Уголки блестящих губ дёрнулись, словно в них ткнули оголённым проводом. Не глядя на светофор, Луссурия, не сбавляя скорости, свернул на другую улицу. Пронзительно завизжали шины, оставляя за собой чёрные полосы. Словно тряпичную куклу, Рёхея бросило в дверь. Битое плечо вспыхнуло новой болью.       — Это просто к примеру. Тебе я, конечно, такое предлагать не буду.       — Почему?       — Маленький, ты же откажешься! Ну что я, тебя не знаю?       Машина замедлилась, пока окончательно не замерла на светофоре. На всём перекрёстке не нашлось ни единой живой души кроме них.       — Если это поможет забыть произошедшее, то я согласен, — после долгих размышлений, ответил Рёхей с выражением безоговорочной решительности солдата-новобранца. Луссурия в изумлении уставился на него.       — Мой ты хороший… Ладно, найдём тебе девочку на ночь, я знаю несколько достойных мест в городе. Приходилось заглядывать туда по делам семьи. Не возражаешь, если я понаблюдаю со стороны? Хотя у них вроде мальчики появились, так что я найду чем себя занять.       — Да нет, ты не понял. Может быть… ну… мы с тобой? — Рёхей нервно ворошил затылок, стараясь глядеть на коробку передач или на руль, но не прямо. Кровь горела в его измученных щеках.       — Мы с тобой? — Луссурия вскинул тонкие крашенные брови. — Бог мой, детка, отдай мне бутылку и дыши глубоко и медленно. С тебя хватит на сегодня.       — Я и не пил больше. Просто… Я тебя знаю, ты хороший человек, хоть и странный. А с кем-то незнакомым таким заниматься… мне не нравится, паршиво это как-то.       Широкая ладонь легла ему на колено и чуть сжала, порождая волну мурашек до самого паха.       — Эх, котёночек, всему тебя учить. Если ты хотел соблазнить меня, сказал бы, что я невероятно красив и сексуален и ты грезишь о моих крепких руках со дня нашей первой встречи. А то хороший и странный… Прямо как двоюродный дядюшка, которого зовут на семейные посиделки из жалости.       Ладонь неспешно заскользила выше, оставляя за собой горячий шлейф нетерпения.       — Ну да, ты красивый, — с таким выражением, будто это самый очевидный факт на свете, сказал Рёхей, и, промешкавшись, его рука легла поверх руки варийца. — Прости, я не особо умею говорить о таких вещах.       — А как же ты завоёвываешь сердца девушек?       — Никак. У меня не было ни одной.       — Так, золотце, погоди, давай на чистоту. Ты что, девственник?       Ответом ему стал смущённый кивок. Луссурия отдёрнул руку, словно вместо тёплой мальчишеской ноги под ней оказался раскалённый кусок металла.       — Кошмар, детка, тебя окружают слепые идиоты. Не замечать такого красивого мальчика… Да ты уже должен был провести через свою постель половину школы.       — Да когда мне, то боксёрский клуб, то Вонгола, — зарделся Рёхей и беспокойно поёрзал в кресле. — Так что? Ты согласен?       — Украсть твою девственность? Малыш, я даю тебе последний шанс забрать все свои слова обратно, иначе я за себя не ручаюсь, — Луссурия игриво пригрозил ему пальцем. — Увезу тебя за город, где ни одна душа нас не найдёт, разложу прямо на капоте и… Мхмххмхм, детка, ты не забудешь эту ночь никогда в жизни, даже если тебе отобьют последние клетки мозга.       — Отлично, тогда по рукам.       Он вообще не сомневался. Смело протянул ладонь для сделки с дьяволом и глядел этими серьёзными серыми глазами из-под хмурых белёсых бровей. Прямо как на ринге. Но Луссурия не торопился ответить на рукопожатие, даже головы не повернул, отдавая всё внимание пустынной дороге.       — До чего же ты отчаялся… — едва слышно пробормотал он под нос, а затем одарил Рёхея лихой улыбкой, схватил его за запястье и с чувством поцеловал подставленную ладонь, прямо в сплетение линий. Молодая кожа пахла мылом и апельсиновым соком. Бесхитростный запах наивности. Удержаться невозможно. Язык Луссурии быстро и хищно проскользил по большому пальцу мальчишеской руки, а затем губы сомкнулись на крайней подушечке, пока только снимая пробу с этого вожделенного тела, как мазок крема с десерта. Удивительно, но Рёхей едва ли вздрогнул, а по-хорошему должен был в ужасе отдёрнуть ладонь и выпрыгнуть из машины на полном ходу. Или надрался больше, чем говорит, или окончательно отстранился от реальности и теперь где-то из глубины сознания смотрит абсурдное кино про убийства и извращения, эдакий оммаж на Бойню блюющих куколок.       — Ладно, кисонька, погнали делать новые воспоминания. Только в секс-шоп заскочим, а то я не рассчитывал, что в деловой поездке мне понадобится смазка. Как глупо с моей стороны.       Квартира встретила их тем же сумраком и умирающим цветением. Пока Луссурия снимал пальто, Рёхей не выдержал и вытащил из лилейного букета чёртовы красные отростки и выкинул их в кухонное ведро. Там им самое место, в груде мусора, среди яичной скорлупы и кофейной гущи. Сзади послышались шаги, шершавая птичья поступь, а затем шею обдало жадным дыханием, крадущим запах его кожи и сомнений. Острый прямой нос клювом ткнулся в макушку, а крепкие руки змеиными путами обвили грудь и живот. Даже через одежду жар и нетерпение чужого тела ощущалось как своё.       — Ну и чем тебе ликорисы не угодили, малыш? Такой красивый букет испортил, — прошептал Луссурия ему в белобрысый затылок.       — Это хиганбана, могильный цветок. Его нельзя держать дома.       — Какой ты суеверный. Тогда не смотрись в то зеркало, на нём есть небольшая трещинка.       Конечно же, Рёхей посмотрел в собственное сумеречное отражение. Так странно было видеть себя в объятиях другого мужчины, ещё и с таким выражением лица. То ли пьяное изнеможение, то ли новоявленная порочность. Голова набок, глаза лениво взирают из-под опущенных век, разбитый рот вяло приоткрыт, обнажая белую кромку зубов, всё тело такое расслабленное, мягкое, как воск в солнечном чаде. Он окончательно двинулся, раз позволил себе дойти до подобного, но, чёрт, эти взрослые прикосновения, уже просочившиеся под резинку на спортивках, эти мимолётные поцелуи в шею и скулы, эти заострённые уголки солнцезащитных очков, утыкающиеся в кожу до красных вмятин, этот сладко-пряный запах чужого дыхания… Господи, это было похоже на жаркий полуночный сон, а не кровавый кошмар, из которого он выполз.       Лишь одно держало Рёхея на шаткой грани, последняя здравая мысль, становившаяся абсурднее с каждой расстёгнутой пуговицей и проглоченным стоном.       — Луссурия… Мы можем поцеловаться?       Смешок в шею, от которого судорогой сжалось сердце.       — Я бы с удовольствием, милый, но твой чудесный ротик сегодня и так настрадался, не хочу сделать тебе ещё больнее.       Длинные пальцы мягко огладили багряные губы, не задев ни одного кровавого рубина.       — Это да, но всё же как-то неправильно, сначала заняться этим, а потом в первый раз поцеловаться.       — «В первый раз» в смысле впервые со мной?       — Да вообще экстремально впервые. С кем угодно, — к лицу опять прилила краска. Подобного стыда за свою неопытность он никогда не испытывал, даже когда приятели громогласно бахвалились успехами с девчонками, строили из себя пресыщенных любовников и пошлили напропалую. Лихорадочные глаза, слюнявые улыбки и потные ладошки выдавали их пустую браваду с потрохами. Пару раз ему прилетали неуместные остроты, и Рёхей стоически сносил их, отшучиваясь или бесхитростно прописывая двоечку по самодовольной роже. Пубертатные обезьяны, чего с них взять. Но рядом с Луссурией он самому себе казался ребёнком, шумным, глупым и нелепым. Не знал, куда деть руки, что говорить, а когда вообще промолчать и проявить волю. Страх убивал страсть. Какой же он болван неотёсанный.       Плен томительных объятий рухнул. Луссурия возник перед ним, взволнованный или слишком возбужденный, один чёрт разберёт.       — Ты не целовался? Никогда-никогда? — спросил он странным голосом.       — Давай не будем об этом. Просто сделаем и всё, — Рёхей поддался вперёд, словно в решающий раунд, но сильные ладони уперлись ему в грудь.       — Не торопись, сладкий, ты своё получишь. Но первый поцелуй… Он очень важен, понимаешь? Первый секс — это грубая возня, страсть, гормоны, опыт ради опыта, а первый поцелуй — глоток истинного счастья. Так что сбереги его для кого-нибудь особенного, а мне хватит всего остального. Этой крепкой шеи, этих плеч… ммм, как же вкусно ты пахнешь, детка, давно у меня не было мужчины, который пах бы именно мужчиной, а не парфюмерным магазином или, прости Господи, корзиной для белья.       Его грязный шёпот убаюкивал волю, плавил её в мягкую податливую глину, уничтожал Рёхея с каждым новым словом, касанием, игривым укусом, поцелуем, но не тем, желанным. Рот вязало от слюны и неразборчивых протестов. В животе туго стянулось желание, требуя развязки скорее, сейчас же… Юркий язык прошёлся по его кадыку, и голову снесло окончательно.       Последний всполох холодного рассудка.       — Луссурия, пожалуйста, поцелуй меня. Я так не могу.       Нежную кожу за ухом обожгло горестным выдохом.       — Не даёшь раз в жизни побыть праведником. Ладно, только свет погашу.       Выключатель щёлкнул разряженной картечью. Единственным освещением в кромешном сумраке осталась дымчатая луна за окном, но её едва хватало, чтобы обозначить расплывчатые очертания. Луссурия подошёл тише прежнего, словно по щелчку превратившись в призрака. На мгновение бледный луч коснулся его лица, и Рёхей не узнал его. Пропали вечные очки, на месте их стеклянных штор виднелись обычные человеческие глаза. Малая перемена, но произошло что-то странное. Вместо похотливого офицера Варии к Рёхею склонился молодой парень, открытый и уязвимый, как он сам.       — Тебе нормально? — тяжело сглотнув непрошенный ком в горле, спросил Рёхей.       — Я не выношу даже слабого света, но сейчас всё хорошо, — Луссурия потёрся своим носом о кончик его. — Запомни, котёнок, прежде чем поцеловать, обязательно посмотри человеку в глаза, изучи их до последнего пятнышка, дождись, когда голова начнёт кружиться, и только тогда целуй. Так ты сможешь коснуться души.       — И ты ради этого всегда снимаешь очки? Даже днём?       — Маленький, я делаю это впервые.       Невнятное откровение растаяло на разбитых губах. Жар бросился от головы к ногам, стоило их языкам соприкоснуться, вскользь, только намечая грядущий шквал. Раны тлели под мягким напором, их трещинки полнились запёкшейся кровью и нежностью. Но морок исчез раньше, чем Рёхей успел всецело ощутить его. Обрывок поцелуя саднил новым ударом, жёстче и обиднее прежних.       Необъяснимая сдержанность для того, чьё имя значит «похоть». Даже ему, неопытному мальчишке с расплывчатыми представлениями о близости, было очевидно, но что он мог возразить, когда удушливое томление достигло предела, а горячий рот бесстыдно ласкал его плоть внизу. Мысли сменились хриплыми стонами и влажными низменными звуками, от которых кровь вскипала паром. Луссурия глубоко вбирал его член с таким самозабвенным наслаждением, что становилось не по себе. Его впалые щёки втягивались внутрь, заостряя характерные скулы до резкости морских скал. Подвижный, ужасающе гибкий язык исследовал каждую взбухшую вену, дразнил головку мимолётным касанием, от которого мозг прошибало электричеством, а потом скользил до основания, и всё поглощала порочная нега.       Вдруг по телу прошлась дрожь, и бёдра сами подались вперёд резким движением. Давя кашель в быстро подставленной ладони, Луссурия отстранился. С подбородка его сорвалась мутная белёсая капля.       — П-прости, я не хотел! Я даже не понял, как оно… Ты в порядке? — опустившись вниз, запричитал Рёхей. Господи, ну что он за болван, будто не кончал никогда в жизни, мог же сообразить… От стыда сводило зубы.       — Сладкий, мне никогда не было лучше, — откашлялся Луссурия, а затем вытер рот и с удовольствием гурмана тщательно облизнул пальцы. — В следующий раз не стесняйся, отымей меня хорошенько в рот. А так, тебе понравилось?       — Э-экстремально.       — Вот и славно. Можем на этом остановиться, если хочешь. Для первого раза вполне достаточно.       — Давай продолжим. Пожалуйста. Сделаем это по-настоящему.       — Котёнок, мне нравится твоя ненасытность. Вот что значит спортивная выдержка, — Луссурия осторожно уложил его на пол и с нежным смешком припал к смущённо краснеющей щеке. Его колено упиралось меж разведённых мальчишеских ног, и вновь вся кровь пульсировала в паху.       — Мне нужно больше, чтобы забыть о вчерашнем, — пробормотал себе под нос Рёхей. На мгновение он ощутил странную судорогу, не принадлежавшую ему. Луссурия приподнялся над ним, замер, весь обратился в созерцание, неподвластное для понимания, ощутимое как холод или жара, а затем всё смазалось в долгом плотоядном поцелуе, которым он терзал напряжённую мальчишескую шею, порождая новые синяки.       — Пойдём ко мне, там будет удобнее. Хотя, я так погляжу, тебя можно брать прямо здесь. Мой нетерпеливый мальчик.       Холодный паркет сменился пружинящей мягкостью кровати. Исчезла вся одежда, двух минут не потребовалось, чтобы стянуть её и отбросить в угол. В противовес ему Луссурия раздевался неспешно, пуговица за пуговицей, аккуратно складывая каждую вещь с педантичностью английского дворецкого. Солнцезащитные очки вернулись на прежнее место. Наконец он обнажился, но тьма украла всю красоту его литого атлетичного тела, оставив лишь невнятный графитовый набросок. Трескучий шорох упаковки, какая-то возня, и вот матрас опустился под новым весом.       — Иди ко мне, детка.       Умирая от волнения и неловкости, Рёхей повиновался. Чужое возбуждение, стянутое плёнкой презерватива, упиралось в его собственное, широкие ладони жадно оглаживали вздымающуюся грудь, рёбра, бугрящиеся мышцы, рельефный пресс, каждый кубик, чтобы потом перейти на спину и, пройдясь по ней широким мазком, скользнуть меж ягодиц. Запоздалый всполох сомнения сверкнул в утопающем сознании, но когда покрытые обильной смазкой пальцы оказались внутри… Чёрт, он точно хотел узнать о таких своих пристрастиях? Что ему нравится сидеть на коленях другого мужчины, цепляться руками за его плечи, стонать, не сдерживая голоса, пока он вытворяет с ним такое… Впрочем, о том, что он способен на убийство, Рёхей тоже знать не хотел.       — Расслабься, малыш, не думай ни о чём, — опалил его вкрадчивый шепот у взмокшего виска. — Я сделаю всё, что ты захочешь, как ты захочешь. Господи, до чего же ты красивый, я бы хотел любить каждую клеточку твоего тела, чтобы ты забыл самого себя от удовольствия. Мой чудесный солнечный мальчик… Вот так, медленно, не торопись, сегодня я весь в твоём распоряжении. Ах, ты такой узкий, что я готов кончить.       Луссурия говорил, и говорил, и говорил, пока Рёхей не обмяк в зачарованном дурмане вожделения, в раздирающем ощущении чужого тела внутри себя. Тягучее наслаждение, в котором дико признаться себе, но стыд сгорал в нарастающем пламени, и только едкая горечь неотступно царапала сердце. Если бы он знал, что сказать в ответ, как словами выразить, что он чувствовал сейчас к нему, странному человеку с грехом взамен имени и чёрными стёклами на месте глаз, сделать для него что-то, чтобы ему тоже стало хорошо, по-настоящему хорошо. С Луссурией определённо творилось что-то не то. Он… нервничал?       — Опять думаешь, детка? Лучше двигай бёдрами. И не сдерживайся. Ты же у нас громкий мальчик, да? Так дай мне услышать, как тебе хорошо.       Последние мысли потерялись в стонах и шлепках. Рёхей только и мог, что насаживаться на член Луссурии, забываясь в собственном удовольствии. Головка тёрлась о подтянутый живот варийца, изнывая от крови и семени, но стоило потянуться к ней, как кисть оказалась в цепком капкане чужой ладони.       — Оставь это мне, котёнок. Ты же не хочешь испортить всё грубой разрядкой?       От его властного голоса Рёхей тяжко сглотнул, предвкушая нечто невообразимое, отчего он не сможет ходить ближайшую пару дней, но будто в издёвку Луссурия осторожно уложил его на лопатки, подвинул подушку под голову и вышел из него, порождая надсадный возглас недовольства.       — Что такое? Тебе больно? Прости-прости-прости, я не хотел. Мой бедный зайчик, стоило поберечь тебя.       — Всё хорошо… — с трудом выдавил из себя Рёхей и с мольбой в приоткрытых глазах посмотрел на Луссурию. — Пожалуйста, давай ещё… Мне так хорошо с тобой.       — Правда? Ох, милый… Ты такой терпеливый мальчик, но не нужно сейчас притворяться, ладно? В первый раз это малоприятно, даже если как следует расслабиться. Мне ли того не знать… Поверь, я заставлю тебя кончить без проникновения, так что ты имени собственного не вспомнишь.       Его поцелуи уже заскользили по изведанному маршруту от груди вниз.       — Но мне экстремально нравится именно так! И мне не больно, не знаю, с чего ты это взял. Прекрати жалеть меня. Пожалуйста. И просто сделай это.       Рёхей сам изумился своей вспышке гнева, но думать с твёрдым стояком и раздразненным желанием получалось плохо. Предлагая себя Луссурии, он ожидал добровольное изнасилование, что его телом воспользуются как живой игрушкой, он же сам столько раз говорил об этом, а когда дошло до дела — разве что письменное согласие с него не взял. Что вообще с ним такое?       — Какой ты настырный, солнышко, — мелькнула на губах лукавая усмешка и мгновенно погасла, сменившись невнятной печалью.       Подтянув парня за бёдра к себе поближе, Луссурия раздвинул его ноги и взял его, всё также терпеливо-медленно. От его ласкового издевательства нервы слетали к черту, и, не выдержав, Рёхей подался вперед, обвил своего любовника руками и ногами, вбирая в себя всё. Его пальцы врезались в мускулистую спину, сквозь тугие мышечные волокна до лопаток, пока нарастающая агония дробила его изнутри. Он не сдерживал голоса, плевать, как он звучит со стороны. Позорное имя на чужом языке стало привычнее собственного. Не существовало ничего, кроме этого момента вне времени и морали.       Ловкая ладонь проскользнула меж их животов и сжала его изнывающий член. Хватило двух движений, чтобы наслаждение разорвалось в каждом до последнего нервном окончании. Рёхей кончил, а миг спустя Луссурия глухо застонал ему в шею.       На несколько минут они замерли, вбирая в себя догорающие угли страсти, пытаясь отдышаться и прийти в сознание. Быстрее очнулся Луссурия. Поднялся с кровати, стянул с обмякшего члена презерватив и выкинул его в мусорное ведро под письменным столом, вернулся обратно, вытащил из прикроватной тумбочки пачку влажных салфеток, уже достал одну, но вдруг отложил пачку в сторону и, придвинувшись ближе к Рёхею, принялся слизывать сперму с его живота. То ли стон, то ли изумленный возглас встал у Рёхея поперёк горла. Щёки яростно загорелись, но он не в силах был ни воспрепятствовать этому странному действу, ни отвести взгляд.       Возбуждение вновь заворошилось в животе.       — Не смотри на меня так, ты слишком сладкий. Вот я и не удержался, — закончив, просто улыбнулся Луссурия и зачем-то взъерошил ему волосы. Рука его так и замерла, будто он хотел сделать что-то ещё, но не решался.       — Ну-с, думаю этого тебе хватит, чтобы просыпаться в поту, но по ужасно крепкой причине. А теперь давай ложиться баиньки, уже почти утро.       — Может быть я тоже как-нибудь сделаю тебе приятно? Руками там или ртом… А то всё мне да мне, — Рёхей сел на кровати и нервно потёр мокрую шею.       — Милый, куда ещё приятнее? Я стал твоим первым, кончил так, что сердце до сих пор не успокоится, а уж как ты поработал бёдрами… Крошка, ты лучший. И не думай, что я говорю это всем. Ты мой самый особенный, самый необыкновенный и любимый мальчик, — игривый пальчик щёлкнул его по кончику носа.       — Но разве тебе не будет приятно, если я сделаю что-то только для тебя? Ты так старался со мной, а я просто… Нечестно, короче, получается.       Солнцезащитные очки легли на тумбочку. Вскинув голову, чтобы растрепавшаяся чёлка слетела с лица, Луссурия посмотрел на него открытым ясным взглядом, но, как ни старался, Рёхей не мог прочитать его, как не мог разобрать цвет. Просто нечто серое и выразительное, как алмаз в толще пыли.       — Ты настоящее солнце, Рёхей. Всегда отдавать, всегда светить, всегда ставить других прежде себя, прятать пятна, оставаться светом даже во мраке… Так нельзя, мой милый. Думай в первую очередь о себе и своём счастье. Солнце, в отличие от дождя, грозы, всего остального, не принадлежит небу. Мы существуем сами по себе, нам не нужны другие, мы нужны им. И это хорошо, такова наша роль, но, если будешь бездумно раздаривать себя всем и каждому, потухнешь раньше времени. Никто не сможет тебе помочь, ты же Солнце. Большая одинокая звезда.       Ощущение, что Луссурия говорит с кем-то помимо него, упорно не покидало Рёхея. Но бесцветные глаза были устремлены только на него, и от этого кружилась голова.       — Я не понимаю о чём ты. Ну да, я Хранитель Солнца, ты тоже. Значит, с тобой не работает вот эта фигня про раздаривание. Плюс на плюс, всё такое. И я хочу, чтобы ты…       Он не договорил, да и, откровенно говоря, не знал, что вообще собирался сказать. От разума осталось не больше, чем от вкуса Апероля на языке. Целоваться было проще и приятнее, даже когда губам действительно стало больно. Странно, но это ему приходилось напирать, придерживать бритый затылок рукой, едва ли не драться, чтобы передать хоть капельку неясного нерастраченного чувства, горевшего во всех венах. Наконец, после безуспешных попыток отдалиться, Луссурия покорился его рукам, приник ближе, но иначе, чем прежде. Вместо властной змеиной хватки Рёхей ощутил безоговорочное доверие. Больше не звучали шутки и пошлости, исчезла плотоядная улыбка. Знакомая гримаса развратника превратилась в простое человеческое лицо, полное иступлённой нежности.       Как болезненно и высоко он стонал, когда Рёхей неловко и старательно ласкал его рукой. Часть стонов пропала в поцелуях, но самый громкий, больше похожий на горестный всхлип, прозвучал чистым и безупречным финальным аккордом.              ***       Солнце давно поднялось над городом, а Рёхей всё ещё спал в его комнате. Стоило выпроводить его, ничто так не усложняет дело, как сон в обнимку, но он размяк, дал волю сентиментальности, хорошо хоть в сильное мальчишеское плечико не прорыдался о несправедливости бытия. Позор. Здоровый мужчина, уже давно сплёвывает не молочные зубы, а кровь или сперму, а стоит чуть забыться и на свет выходит сопливый уродец, который…       «Чего ты скулишь как драная сука, малой? На вот, затянись разок, сегодня можно. Ты у нас теперь взрослый, во всех местах».        Напрасно потратился на цветы, их душистое тление перекрыл собой резкий запах табака. Проклятый красный Мальборо, который Луччи курил чаще, чем дышал, не желал выветриваться из квартиры, сколько бы холодный осенний ветер не трепал его. Луссурия уже порядком околел, тело сводило от мелкой ледяной дрожи. Сам виноват, стоило выкурить всё по пути из магазина, а не изображать томного страдальца на подоконнике. С другой стороны, его затошнило после первой же сигареты, а если выворачиваться наизнанку, то исключительно в родных стенах. Главное не потревожить Рёхея, не хватало бедному ребёнку носиться с его чёрной ностальгией. Он и так получил больше положенного.       Терапевтическая доза яда грозила стать летальной.       После сигарет кофе вдарил прямо по сердцу. В глазах потемнело. Последний глоток крепчайшего ристретто, стакан ледяной воды залпом — и здравствуй новый день. Ещё одна непоправимая ночь осталась позади, теперь не его собственная, а того смешного мальчика с благородными идеалами и ужасно громким голосом. Впрочем, он тоже был смешным и с идеалами. К четырнадцати сложно стать прожжённым циником, даже если очень хочется таковым казаться.       Недокуренная пачка красного Мальборо улетела в кухонную корзину прямо к многострадальным ликорисам.       — Хэй, доброе утро, — раздался за спиной хрипловатый спросонья голос. — Есть что съедобное?       Изнеженный постельным теплом, вальяжный и плавный, как большой домашний кот, Рёхей стоял в дверях и глядел на него одурманенным дымчатым взором. Халата не надел, опять его неизменные спортивные штаны и какая-то растянутая майка, может быть из его, Луссурии, старых запасов. Живот свело мучительным спазмом.       «Что с лицом, детка? А, точно, познаёшь все радости пидорской жизни. Ничего, привыкнешь, первый раз всегда не очень. Садись завтракать, надо обсудить твои вчерашние косяки. Во-первых…»       — Сейчас сварю тебе кофе и сделаю что-нибудь вкусненькое, — сглотнув сухой ком, нарочито беззаботно прощебетал Луссурия и бросился хозяйничать на кухне. Сковородка, лопатка, турка… Можно было снова воспользоваться кофеваркой, но тогда не получилось бы занять дрожащие руки и отвернуться. Яйца, бекон, апельсиновый сок, соль, петрушка, шалфей, розмарин и тимьян*… Совсем как в той песне.        Спину сводило от чужого внимания. Господи, только бы он не полез с утренними нежностями. Лучше действовать на опережение.       — Как спалось, зайчонок?       — Экстремально, — старый добрый ответ. Ни тени тревог, ни отголоска разочарования. Счастливчик.       — Вот и замечательно. Я рад, что мне удалось вытрахать из тебя все печали. Говорил же боссу, надо ввести секс со мной в обязательную программу подготовки новичков, глядишь, текучка кадров уменьшилась бы. Так он всю обойму на меня истратил, не поленился. Несносный человек, но до чего горячий.       Яичный белок зашипел на раскалённом масле, дьявольски горячие капли брызнули на кожу, но Луссурия едва заметил это. На кофе потихоньку начала подниматься пенка. Ещё чуть-чуть подождать, затем трижды снять, дать ей осесть, вновь на огонь и готово. Главное не упустить момент, иначе всю плиту потом оттирать.       — Луссурия, я давно хотел спросить… Зачем ты это делаешь? — прозвучал из-за плеча не по годам проницательный голос.       — Делаю что, малыш? Ты же сам попросил завтрак.       Интересно, как долго можно косить под беззаботного дурачка, прежде чем самому станет противно? Правильный ответ — десять лет кряду.       — Я не об этом. Зачем ты постоянно говоришь всякие мерзости, лезешь ко всем, притворяешься каким-то конченным извращенцем. Ты же не такой.       Ломкий хохот прозвенел в белых стенах. Не удержавшись, Луссурия отвернулся от плиты и, подставив всего себя созерцанию, снова громко рассмеялся. Со второй попытки вышло лучше, как сыграть безупречную ноту сразу после фальшивой, чтобы неискушённый слушатель не успел заметить ошибки.       — Не такой? — смахнув с нижнего края очков выступившую влагу, переспросил он. — Сладкий мой, что ты там себе надумал? Я извращенец и горжусь этим! Да здравствует разврат! Чем больше — тем лучше! То, что я с тобой был нежен и ласков, ещё не значит, что такова моя истинная сущность. Нам ведь нужно было избавить тебя от плохих мыслей, а не шокировать новыми, вот и пришлось прибегнуть к старому доброму ванильному сексу.       Луссурия безвольно развел руками. Сзади послышалось приглушённое шипение, но он не смел обернуться. Рёхей стоял так близко, что ему хотелось попятиться. Дожили. Мальчишка, сопляк вонгольский, на голову ниже ростом и на все сто в опыте, а разит наповал одним взглядом. Безупречное белое солнце, будь оно неладно.       Но всё-таки он просто мальчишка.       — Боюсь, если бы я, например, слегка придушил тебя, осторожно, не до смерти, чтобы ты задыхался и кончал, сейчас ты бы со мной не разговаривал. Или если бы я вылизал твою попку… Ну вот, тебя уже тошнит. Выпей водички и таблеточку от головы, они в левом шкафчике.       — Луссурия, хорош. Ты… Я же видел тебя без очков. Без них ты… настоящий? Не в смысле что ты в очках какой-то искусственный, просто я… — заикаясь от услышанного, возразил Рёхей и тут же осёкся. В свете дня все ночные откровения уже не казались ему чем-то реальным, как и всё, что произошло до них. Он проснулся самим собой, не убийцей, не малолетним гомиком, просто самим собой, как тысячи раз прежде. Только под сердцем саднило. Но, вероятно, ему хорошенько врезали в бою.             Почувствовав его замешательство, Луссурия снисходительно ухмыльнулся.       — Да, тебе повезло увидеть мои слепые, абсолютно бесполезные глаза. Я рад, что они запали тебе в душу, это очень мило, но, пожалуйста, не думай, что ты влюблён в меня, только потому что тебе плохо, а я заставил тебя кончить несколько раз. Кстати, до самолёта ещё уйма времени, так что мы можем повторить.       Лучше бы он избил Рёхея арматурой, даже тогда бы не удалось добиться настолько потерянного вида. Тяжкий вздох против воли вырвался из груди. Предчувствовал же, чем это обернётся, но нет, позволил жалости взять верх, и ладно бы только ей. Видать сам недалеко ушёл от оголтелых школьников с гормонами в мозгу.       — Но я не люблю тебя! В смысле, не знаю, я не думал об этом. Всё очень быстро произошло, — Рёхей потупил взгляд, и дышать стало легче. — Я просто хочу, чтобы мы нормально общались, без вот этого всего. Не понимаю, что творится у тебя в голове, но ты же прячешься за своими перьями и тупыми приколами.        Крепко зажмурившись, Луссурия снял очки и устало потёр переносицу.       — Матерь Божья… Детка, я не какой-то трагичный типаж под маской клоуна. Я такой, какой есть, обычный человек, не скованный обывательской моралью. Люблю драться до смерти, трахаться так, чтобы ноги не держали, вкусно есть и выпивать, сорить деньгами направо и налево, носить красивую одежду и коллекционировать мёртвых мальчиков. Или ты думал я тогда пошутил? Нет, милый мой, проиграй ты мне на Конфликте Колец, я бы забрал твою девственность куда раньше, только ты бы вряд ли это почувствовал. Конечно, сейчас я даже рад, что судьба распорядилась иначе, твои стоны стоили моего позора и разорванной в клочья спины. Хотя… — язык быстро прошёлся по ублюдской ухмылке. — Ах, впрочем, неважно. Ты чудесный ребёнок, надеюсь, дальнейшие наши миссии будут проходить так же плодотворно, только умоляю, не ищи того, чего нет. Самое глубокое во мне — моя глотка, как ты уже знаешь.       Сзади раздалось гневное шипение. Запахло горелым. Опомнившись, Луссурия быстро снял турку и выключил плиту, но кофе выкипел до последней капли, а яичница скорчилась в предсмертных судорогах на углях из бекона. Паршивый завтрак отправился в помойку к ликорисам и Мальборо.       — Прости, солнышко, совсем заболтался с тобой. Сейчас всё сделаю.       — Не надо. Я не пью кофе и с завтраком как-нибудь сам разберусь.       — Ну не дуйся. Мне правда было с тобой хорошо, — Луссурия игриво потянулся к его щеке, но руку мгновенно обожгло ударом. Казалось, ещё одно движение — и Рёхей бросится на него с кулаками. Сердце дрогнуло в мучительной радости. Вот так. Воспалённые злобой глаза, отвращение в голосе и желание держаться подальше от варийского фрика. Всё правильно, как и должно быть.       Соорудив какой-то неопрятный сэндвич из всего, что нашлось в холодильнике, и зацепив к нему банку холодной колы, Рёхей, упрямо не поднимая на него взгляд, удалился с кухни. Уже на выходе из гостиной замер, оглянулся и бросил из-за плеча:       — Всё-таки ты конченый придурок. Зря я ребят в обратном убеждал.       Луссурии осталось только коротко пожать плечами, признавая своё поражение. Бесхитростный солнечный мальчик опять попал в точку.       В такси до аэропорта они держались поближе к окнам, подальше друг от друга, но в самолёте выбора не осталось, им уже зарегистрировали два соседних кресла. Тринадцать часов бок о бок, после всего, что они сделали и наговорили, — пытка достойная славной испанской Инквизиции. Едва пилот набрал высоту, Рёхей включил небольшой телевизор, вмонтированный в сидение напротив, оглушил себя наушниками и хмуро уткнулся в какой-то второсортный боевик. Снизу то и дело мелькали витиеватые японские субтитры, абсолютно непонятные для Луссурии, но он и не пытался разгадать их. Всё его внимание сосредоточилось на тонкой фиолетовой кайме, вызывающе яркой для смуглой мальчишеской шеи. Хоть бы старший Савада не вздумал устроить Рёхею медосмотр, такие синяки враги не оставляют. Ладно, если что соврёт, что не удержался и воспользовался опустошённым ребёнком против его воли. Старший Савада хорошо знал Луччи, он не станет ждать от его ученика ничего иного. Вопрос лишь: его отправят на корм рыбам или ребята сумеют отмазать и всё обойдется парой переломов?        Где-то на середине второго фильма и в самом начале ужасно долгого полёта веки Рёхея потяжелели, пока наконец не сомкнулись печатью сна. Выждав минут пятнадцать, вслушиваясь в равномерное дыхание из приоткрытого рта, Луссурия осторожно потянул парня за рукав бомбера, и безвольная белобрысая голова легла ему на плечо мягким, невыносимым грузом. Губы едва ощутимо коснулись израненного лба. Это будет выглядеть как случайность, будто он тоже заснул, верные очки сохранят обман, им не впервой.       «Спрячь свои слепые глаза и улыбнись, птенчик. Тебя же зовут Луссурия. Надо соответствовать».       До самого конца полёта Рёхей притворялся спящим, утыкаясь лицом в эти чёртовы красные перья.
Примечания:
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.