Яблочное кружево

Три года минуло с битвы, три лютых зимы отошли, растаяв под весенним солнцем, которого Сигрид ждала, наверное, как никто другой в Дейле. Весной теплело не только в этой промерзшей земле, но и в душе — старое забывалось, новое рождало радость ожидания. Может быть, поэтому Сигрид любила ходить на отрог: чтобы взглянуть на высушенные скалы, из которых тянулись первые тонкие цветы, чтобы увидеть как на ладони Долгое озеро и Дейл, теперь ставший для нее и всех эсгаротцев новым домом. А может, потому, что дорог был отрог еще одному сердцу. Часто сюда заглядывал Фили — вот уже третий год как принц и наследник Эребора. Сигрид помнила, как пышно и радостно гномы короновали Торина — столько родичей, столько гостей было в Эреборе! И праздник был долгий, сытный, до усов и бороды щедро запитый. Говорили, что король, на весну повенчанный, будет жить долго и править с горячим сердцем, а у Торина сердце было жарче всех гномьих кузней — это каждый знал. Король под Горой после той битвы осанки царственной не растерял, только седины в висках и в черных косах нажил. И каждую весну гномы затевали большой праздник: чтобы вспомнить всех, кого Махал забрал в свои чертоги с поля боя, чтобы спеть жаркие песни и запить их крепким пивом. А людей Дейла всегда с открытым сердцем ждали на том празднике — так правильно повелось, так король короля чествовал. Сигрид долго привыкала к тому, что теперь была принцессой — слово-то какое дурацкое! Принцессами рождались, а не становились. Да и где это видано, чтобы дочь лодочника вдруг знатью заделалась? Но вот оно как повернулось! Одно ее радовало: отец себя королем не величал, трудился, как жизнь научила, правил честно и никого ни словом, ни делом не обидел. Потому что маленьким был Дейл, каждый знал друг друга, и каждый помнил сгоревший Озерный Город. Его было видно с отрога, Сигрид первое время приходила сюда посмотреть на их старый дом: вон там, вдалеке — от него лишь печная труба уцелела после драконьего пламени. В один такой день, в ту первую весну после битвы, на острог пришел и Фили. Долго его самого, его брата и его дядюшку выхаживали — и вот тогда он впервые из горы выбрался. Фили Сигрид сразу узнал, и она удивилась, что он ее помнил и даже откланялся по-королевски — с трудом, конечно, но виду не подал. Зато Сигрид тихо рассмеялась, а потом и Фили вместе с ней, и бусины на его золотой бороде и косах задорно засверкали на солнце. День тогда был долгий, ясный, и Сигрид забыла, что отцу не сказалась, и до самого вечера просидела на старом иссушенном вереске вместе с Фили. Много они говорили обо всем, что было на душе: о битве той, о Короле под Горой, о том, какая весна нынче теплая, и о том, что дальше будет. А вечером отец Сигрид едва не отхлестал — весь извелся, пока ее ждал. Сколько еще зла по округе бродило? Но Сигрид ему про Фили рассказала, и отец выдохнул — он знал, что гномам храбрости и силы не занимать. Так и повелось: Сигрид часто приходила на отрог, и каждый раз, когда она там бывала, Фили туда же ковылял, а спустя лето и вовсе торопясь приходил. И слово за словом, как будто сплетаясь в гномью косу, Сигрид и Фили становились друзьями. Да разве такое было возможно? Он прожил восемьдесят три весны, а Сигрид — всего двадцать, он отвоевал вместе с родичами их королевство, а Сигрид стала варварской принцессой, он был гномом, а она — человеческой девицей. Что ему было в ней интересного? Зачем приходил каждый раз на отрог? Сигрид не знала, но завороженно слушала, как Фили рассказывал про Торина и брата, про матушку, про старого Балина и грозного Двалина, про то, как нелегко, но как радостно было возвращать королевству его красоту и величие. Фили говорил, будто Эребор становился даже краше, чем был раньше. И Сигрид ему верила. Да так охотно и легко, что Фили однажды порассказал ей таких небылиц, из-за которых Сигрид от страха ночь не спала. Это потом только Фили сознался, что все сочинил: и про злого духа горы, и про лисье чадо, что самых красивых девиц в темный лес заманивало. Пригрозил ещё тогда: «Не ходи больше одна, а то утащит». Не утащило бы, Фили бы ее спас — Сигрид в этом не сомневалась. Как и в том, что их встречи и долгие разговоры не закончатся. Потому что им хорошо было вот так гулять, вдыхать не то весенний, не то осенний воздух гор и прелых листьев. А с первого лета Фили принялся собирать семена цветов и деревьев, которые пробивались сквозь выжженные земли — это Оин и Глоин придумали вновь засеять тропу до врат Эребора. Сигрид Фили помогала: собирала сухоцветы, рассказывая, какие ей больше других нравились. Северные земли не баловали жителей роскошными садами, но в скромных горных цветах была своя прелесть, как и в вереске, и орешнике, и пушистых соснах. Фили ее внимательно слушал, хитро улыбался и сгребал с ее ладоней семена в холщовый мешочек. И говорил еще про жену Махала, будто ее можно попросить, и тогда даже в камне жизнь родится — так ведь гномы появились — потому что Махал жену любил всем сердцем, а она — его. Сигрид разрумянилась тогда и ткнула Фили в заживший уже давно бок — вот еще вздумал про что говорить! А Фили замолчал, только хитро хмыкнул себе что-то в усы, будто взрослые уже и про такое говорить им в самый раз. Но они не говорили вот уже месяц. Сигрид приходила на отрог и подолгу гуляла тут одна, оборачиваясь на каждую птицу и каждый шелест травы. Чем она обидела Фили? Неужто он вдруг забыл про их дружбу? Сигрид боялась, чтобы не случилось дурного, но еще больше боялась, что она Фили просто наскучила. Да и кому будет весело только гулять и болтать невесть о чем: о том, как подружки ее замуж выходят одна за другой и над ней смеются, как в Дейл гонцы зачастили, у отца прося ее руки, как Сигрид в гонцов этих, сидя на старой крыше, шишками кидалась. Нет, о таком гномьему принцу неинтересно было слушать. И правильно. Сигрид пусть лучше делами займется — их у принцессы было не меньше, чем раньше. Отец от слуг отказался, а жили они в старом каменном доме Гириона на краю Дейла, в котором еще много было забот и хлопот. С этими мыслями Сигрид вернулась домой в сумерках, и на пороге ее встретил взволнованный отец и опять расспрашивал, почему одна гуляла, почему роханских гонцов не видно было уже давно. А Сигрид сказала: «Тильду сватай Тенгелю, а я замуж не пойду ни за кого!» И разложила суп по мискам. Отец еще поворчал немного, но потом суп похвалил и сказал, что на ярмарку пойти все-таки разрешает. А на ярмарке было на что посмотреть: в Дейл с каждой весной все больше гостей стекалось — прямо как ручьи горные. А вместе с ними и роскошные ткани, породистый скот, посуда и утварь, богатые украшения и вкуснейшие вино и медовуха. Жители Дейла и гномы Эребора тоже не скупились и приносили на ярмарку северные ткани, рыбу из Долгого озера, эреборские самоцветы и золото. Но самым дорогим сердцу был мир, в котором были и гости, и гномы, и люди. Сигрид как-то говорила Фили, что повернись битва иначе, страшно и горько было бы жить в этих краях, а Фили соглашался и говорил, что гномы с людьми теперь заживут совсем хорошо. Вот только где же он, где Фили? Сигрид не видела его среди русых, седых и рыжих макушек. Не случилось бы чего… Она побродила еще меж рядов, но ни одного знакомого гнома так и не встретила. Подружки ее пошли платками и сапожками любоваться, Тильда за Баином увязалась хоббичьи рыболовные сети смотреть, и только Сигрид ничему не радовалась. Ни брошки, ни серьги красивые, ни шелка, ни бархат — ничего ей не нравилось, и сердце не на месте было. Но едва стоило ей подумать, будто нечего больше на ярмарке смотреть и пора было домой возвращаться, как вдруг отовсюду ропот и возгласы начали слышаться: «Сам Король под Горой пожаловал! С племянниками!» Сигрид, наконец, увидела их издалека: ах, как величаво и гордо они шагали! Как на плечах широких богатые меха блестели, как волосы их были уплетены в косы — таких, как гномьи, не было больше в Средиземье ни у кого! Сигрид улыбнулась самой себе и прижала руки к груди — они живы и здоровы, это ли не главное? А в толпе вдруг зашумели, засмеялись, и почудилось даже на секунду, что кто-то имя ее назвал. Нет, не почудилось! Все вдруг разом стали ее кликать и звать, закрутили головами, замахали руками — кто-то наконец заметил ее и ткнул пальцем: «Вон же она!» Фили ее увидел и только улыбнулся, да глазами своими весенними задорно сверкнул. Он зашагал к ней, за ним — его брат и дядюшка, а позади — подружки Сигрид все щебетали о чем-то, на нее показывая. Дурные! Но сердиться на них не получилось — сердце зашлось, когда Фили к ней подошел, поклонился и громким голосом при всем народе Дейла сказал: — Здравствуй, госпожа. Значит, правду говорят о тебе, принцесса? Будто лучшей кружевницы не сыскать на Долгом озере? Неужто чужим совсем сделался Фили? При всех ее принцессой назвал, как будто не гуляли вместе на отроге, как будто не держались за руки, спускаясь по скалистой тропе, чтобы не поскользнуться на зимних склонах! Точно зима его в объятиях своих сжала, а весну прогнала! И Сигрид разрумянилась, стоило ее подружкам захихикать — они стояли и поддакивали одна другой громче: «Ее матушка научила — за ее кружевом из Гондора посылали купцов!» — Болтают лишнее, плету не лучше остальных, ваше высочество. — И все же глянь — все до единого тебя назвали. А мне лучшая кружевница нужна. Что скажешь? — Фили посмеялся в усы, глянув на дядюшку и брата. — Да нет у меня ничего: коклюшки с пяльцем сгорели три зимы назад. — Это не беда, — Фили кивнул, и кто-то из свиты короля поднес Сигрид пяльцы невиданной красоты: из золотого горного орешника, все украшенные резьбой — да не гномьей, а той, какую в Эсгароте самые умелые мастера вырезали. В толпе только ахнули, а гномы в бороды заулыбались. — Ни к чему такие дорогие подарки, ваше высочество. — Как же ты тогда будешь кружево плести? — спросил Фили. — То самое, за которым я пришел? Сигрид глянула на него с любопытством: — На что же вам кружево людское — ваши мастерицы, говорят, умеют золотом и серебром шить? А я только нитками и узорами, ничем вас не удивлю. — Не спеши, госпожа. У меня для тебя еще кое-что имеется, — Фили махнул рукой, и тогда другой гном поднес ей сундучок, в котором и нити золота, и серебра, и коклюшки еловые сверкали. — Для кого же такие богатства, ваше высочество? — Для лучшей кружевницы! Вот тебе озерный жемчуг — в Долгом озере выловили, не найдешь ни одной жемчужины на другую похожей, — Фили протянул ей увесистый мешочек, под завязку наполненный. — Да на что мне всё это? — воскликнула Сигрид, всплеснув руками. Гномы переглянулись хитро, а толпа зашепталась, любопытно выглядывая. — Хочу, чтобы ты сплела из кружева фату для моей невесты, — сказал наконец Фили. Как стрелой горящей слова его в душу ранили. Сигрид вдруг так горько сделалось, что тотчас захотелось убежать, да подальше — уткнуться отцу в пропахшую печкой и смолой грудь и расплакаться! Вот почему не приходил Фили на отрог, вот почему не гулял с ней больше… — Чем же людская мастерица может угодить гномке? — спросила она, разглядывая носочки новых сапожек, что отец ей на прошедшую осень принес. — А кто сказал, что она гномка? — Фили глянул на брата со смешинкой в синих глазах. — Она… Да вот как ты! Сплети по своей макушке — не ошибешься, госпожа. Хотела Сигрид бросить и пяльца, и мешочек с жемчугом озерным, да только вспомнила, чему матушка ее учила: «Если больно — ты поплачь одна и принимайся за дело». Так тому и быть. — Приходите через семь дней, ваше высочество. Будет фата готова, и краше ее не найдете во всем Озерном крае, — она склонила голову в поклоне перед королем, а когда Фили протянул к ее пальцам свою ладонь, Сигрид, невидимо для всех, высвободила их из нее, прижала к груди мешочек с жемчугом и бросилась к дому — так быстро, как только могла, не видя из-за слез ни тропу, ни лица гостей на ярмарке. И не видела Сигрид, как Фили провожал ее взглядом, как нахмурился он, как дядюшка его по плечу похлопал, а брат приобнял, виновато качая головой. Всю ночь проплакала Сигрид. Тихо — как матушка учила. Чтобы отец не услышал, чтобы Тильда не спросила, чтобы Баин наутро не сказал про глаза красные и щеки бледные. Но обида внутри горела пламенем драконьим — все прожгла, все опалила и слезы высушила так, что плакать уж не получалось. И пусть Фили женится — пусть! Что он ей? Разве пообещал, что всегда они будут на отрог ходить? Разве дал слово, что каждую весну будут вместе встречать? А принцу жена нужна — об этом даже в Дейле судачили. Король был немолод, детей не имел, а у рода Дурина всегда должен быть наследник. Значит, так судьба повернулась, и ни к чему ей больше плакать. А если невеста у принца неумеха, то пусть подивится, какая Сигрид мастерица. И тогда Сигрид поднялась с подушки, утерла ладонью лицо и взяла в руки еловые коклюшки. Она рассыпала по подолу платья жемчуг из озера, распустила нити золота и серебра и петлица за петлицей начала плести кружево. Узор сам собой вырисовывался под пальцами — все те цветы, что они с Фили на отроге собирали, да за ними цвет первых яблонь Дейла. Фата расцветала золотыми лепестками и серебряными листьями, а жемчуг озерный, такой причудливый, цветной, накрыл ее сверкающей россыпью. Семь ночей провела Сигрид за кружевом. Пальцы ее от золотой и серебряной гномьих нитей все были исколоты, глаза — от слез выплаканы. Горько ей было смотреть на красоту, которую она своими руками сплела — горько, потому что не ей эту фату носить. Сигрид боялась даже себе признаться, но сердце ее не обманывало: пусть, пусть отец шлет в Рохан гонцов. Станет она женой Тенгеля, будет бродить по степям и равнинам в великой стране коневодов, будет собирать степные травы и плести новое кружево, только бы не видеть больше ни Эребор, ни Фили. А он пусть счастлив будет. И пусть иногда вспоминает о ней, выходя на отрог с сыновьями и женой. Под утро седьмого дня, когда в комнату уже начало заглядывать солнце, Сигрид пришила к кружеву последнюю жемчужину. Не обманула она принца: управилась в назначенный срок. Сигрид взглянула на фату в последний раз — в утреннем свете она туманно поблескивала, словно все весеннее тепло и всю радость в нее Сигрид вложила. Она провела пальцами по узору богатому, по жемчужинам озерным. А потом накрыла волосы свои кружевом перед старым зеркальцем, что отец из Озерного дома их принес еще в первое лето после битвы. Ну и что, что примета дурная, будто чужую фату примерить — самой замуж не выйти. Не пойдет и так ни за кого. И Сигрид заснула, опустив голову на руки. Ее разбудил отец, когда солнце уже высоко стояло над озером — Фили вот-вот за кружевом пожалует, нельзя больше спать! Сигрид умылась, расчесала свои косы, надела простое платье — она не любила дорогие шелка, которые ей полагались теперь как принцессе Дейла. Да и что, свататься что ли к ней идут, чтобы наряжаться? Вот еще! Но, спустившись по каменной лестнице вниз, она увидела Короля под Горой вместе с племянниками. Да так они были одеты нарядно, так бороды уплетены, так корона у Торина сверкала, что Сигрид вдруг разрумянилась и подумала: не ходят вот так за кружевом. Отец позвал ее, она послушно подошла и потупила взгляд — не хотелось на Фили глядеть, горько ей было. — Госпожа моя, я знаю, что ты кружево сплела — твой отец рассказал, — Фили подошел к ней и поклонился. — Позволь посмотреть на твою работу? Сигрид только склонила голову и молча вынесла шкатулку, протянула ее принцу и сказала: — Вот фата, ваше высочество. Пусть хранит ее в сушеных яблоках, как я сложила. Это матушки моей секрет. Все жемчужины из озера на кружеве этом, вся фата вышита золотом и серебром. Будет самой красивой невеста ваша. Ком в горле стоял, и расплакаться бы, но нельзя было — Сигрид себе запретила. А Фили раскрыл шкатулку, вытянул оттуда кружево такой красоты, что, может, даже эльфы такое не сплели бы, и взглянул на Сигрид. — Верно говоришь, нет никого краше нее для меня, — Фили взял Сигрид за руку. — Я на нее смотрю и наглядеться не могу. А тебе завидую, госпожа, ведь ты ее каждый день в зеркале видишь. Сигрид вдруг отпрянула, закачала головой, как будто словам его не поверила, и через мгновение выскочила на улицу в чем была — она бежала, поскальзываясь и запинаясь, навстречу еще неласковому и нетеплому ветру. Слова Фили в голове одно другому откликались, сердце вот-вот выскочит из груди. Всю дорогу до отрога Сигрид о них думала и сама не поняла, как оказалась посреди пустоши на каменной тропке, по которой они с принцем столько времени гуляли. Все здесь было родное, близкое, точно убаюкивало и успокаивало, точно говорило: «Все хорошо будет, только подожди». И Сигрид ждала, сидя на замшелом камне, едва только прогретом солнцем. А когда услышала сзади шаги, то встрепенулась. Фили ее нашел. — Зачем вы так со мной шутите, ваше высочество? Но принц ничего ей не ответил, только бросился к ней и сжал ладони замерзшие в своих теплых, шершавых, закаленных сражениями и трудом. А потом увидел, что пальцы у Сигрид все исколоты, исцарапаны, и прижался губами к ним, щекоча бородой и усами — они заживут теперь уж быстрее. — Ты невеста моя, и не шутил я вовсе, госпожа, — Фили снял с себя плащ расшитый и укутал ее так, что только сапожки, щеки румяные и макушка русая виднелись. — А если откажешь — ни словом, ни делом тебе не напомню о себе. — Почему не приходил больше на отрог? Зачем обманул? Я думала, сердце мое разорвется от горя — не соберешь! — В груди все жгло, а слезы сами собой сквозь улыбку полились на богатый мех ворота. — Ты выросла среди воды и цветов, среди вереска и яблонь — в горе для них места нет, но я прорубил в камне окно широкое, высадил те цветы и деревья, что мы с тобой собирали, и все наши саженцы теперь солнце весеннее каждое утро встречают. А не сказал тебе… потому что на то слово матери и короля было. Обычай у нас такой — невеста себе сама фату шьет, а жених ей венец кует из золота. А ты ведь не гномка — вот и сказали мне: если согласишься, то быть нам с тобой на весну повечанными, а если откажешься, то быть мне всю жизнь одному. Гномы ведь один раз влюбляются и навсегда. А я тебя полюбил еще тогда, в первую нашу встречу на озере, с первого твоего взгляда упрямого, с первого слова ласкового. И не сгинул в той битве, потому что с тобой попрощаться не успел. Ты только не плачь, ты скажи мне, Сигрид: будешь моей женой? Сигрид утерла слезы, закивала и бросилась к Фили в объятия горячие и ласковые. А потом принц выудил из-за пазухи бусину золотую — точно такую, какие у него в волосах и усах посверкивали. И ловко сплел тонкую косу из русой россыпи своей невесты, и бусина крепко щелкнула — так крепко, что никто, кроме Фили, не снял бы ее. А вернувшись домой, Фили и Сигрид склонили головы перед двумя королями, и тогда Торин укутал макушку Сигрид яблочным кружевом, а отец надел сверкающий венец — весь из золота, в яблочном цвете и листьях резных. Была их свадьба пышной и радостной, и весь Дейл, и весь Эребор праздновали, а Сигрид с мужем держались за руки, смотрели друг на друга — насмотреться не могли — и новую весну уже с сыном встретили. Они прожили вместе до глубокой старости, а фата из яблочного кружева досталась потом их дочери, а от нее — внучке. И каждая из них рассказывала о Сигрид, и о принце гномьем, и о том, как в Эреборе сад появился и что каждое деревце, каждый кустик и цветок — это память о принцессе из Дейла и роде Дурина, который и по сей день процветает.