не уйду.

Жди меня, я когда-нибудь выйду из комнаты, Жди меня, я приду этой осенью, кажется, Жди меня, за меня там все молятся, жмурятся, Как бы не сгореть мне, как бы не задеть их. Я протяну свою ладонь, Мы оба будем без колец, По мне откроется огонь, Я твой билет в один конец, Один конец. Жди меня, мы когда-нибудь встретимся, заново, Жди меня, обречённо и, может быть, радостно, Жди меня, в этом городе солнце как станция, Как бы не сгореть мне, только бы успеть.

Игорь щёлкает зажигалкой, опаляя кончик сигареты, и глубоко вдыхает терпкий дым дешёвых сигарет, найденных на дне тумбы рядом со сломанной кроватью. Они с Димой давно думают купить новую мебель, но денег не хватает, и остаётся только откладывать каждый рубль в надежде накопить на хорошую кровать. Мухтар послушно сидит рядом, виляя хвостом и провожая взглядом каждого прохожего, пока к ним не подходит молодая девушка, спрашивая своим звонким голосом: — А можно погладить? — она смотрит на Грома снизу вверх, а затем поворачивается к псу, широко ему улыбаясь. — Больно хороший и добрый взгляд у него… — Можно, — хрипло и тихо отвечает он, выдыхая дым. Девушка почесывает Мухтара за ухом, негромко рассказывая, какой он хороший пес, а тот только активнее виляет мохнатым хвостом. Когда она уходит, Игорь кидает взгляд на наручные часы — подарок Димы на их пятую годовщину, — и отмечает в голове, что тот задерживается. И лезет во внутренний карман пальто за следующей сигаретой. Он смотрит за действиями людей в кафе напротив, следит за подозрительными людьми в чёрных костюмах и не видит ничего. Просто люди. Заветное «думай» уже давно не работает, логики в чужих движениях нет, а в голове лишь пустота. Гром оборачивается, краем глаза замечая движение у угла дома. Старенькая, несчастная бабушка что-то бормочет, заламывая руки и то и дело одёргивая много раз залатанное, разваливающееся пальтишко. Он тушит сигарету и бросает её в ближайшую мусорку, тихо зовёт Мухтара, который тут же поднимается и бежит за хозяином. — …сегодня пришли и завтра придут, — жалобно и хрипловато бормочет бабушка. — Этот улыбается, а смотрит так нехорошо, нехорошо… На центральных улицах города кажется, что жизнь бурлит. Постоянно спешат люди в дорогих костюмах, толпы громко смеющихся подростков, иностранцы, приехавшие на экскурсию… но настоящая жизнь не там. Лицо города — это не дорогие рестораны, сувенирные магазины и центральные улицы. Это городские сумасшедшие, не знающие, куда податься и у кого попросить помощи, это люди, сидящие на лавочках с бутылкой дешёвой водки и не понимающие, как перестать пить, это уставшие работники, спешащие домой к плачущим детям и отцам, которые ещё не отошли от похмелья. — Игорь, — слышится до боли знакомый и родной голос, вырывающий из мыслей. — Прости, задержался, там сейчас такой дурдом… Гром оборачивается. Дима выглядит измотанным — серые синяки залегли под глазами, кожа бледная, практически просвечивающая, губы потрескались. Игорь медленно скользит взглядом по фигуре, которую видел только вчера, когда Дубин собирался на ночную смену; но в итоге он выходит с работы спустя двадцать часов, изнеможённый и побелевший. — Пойдём домой, — хриплым после долгого молчания голосом просит Гром. — Ты устал, нужно отдохнуть…

***

Движения ослабших рук медленные и неуверенные. Дома из еды только рис, замороженные пельмени и маленький кусочек заплесневелого сыра, который Игорь находит случайно. Он дрожащими руками развязывает хиленький пакет, который вот-вот порвётся, и кидает в успевшую закипеть воду пельмени — ровно столько, сколько съест Дима. У самого чувство голода словно атрофировалось, пропало напрочь и возвращаться не хочет. Дубин, выйдя из душа, выглядит чуть бодрее. Гром поднимает взгляд, смотрит на него, но словно не видит. — Игорюш, — ласково зовёт он, вырывая Игоря из мыслей. — Давай я, а ты присядь… Он послушно опускается на стул и замирает, смотря в одну точку. На столе лежит смятая бумажка с всё ещё влажным следом от кружки на ней, исписанная кривоватым, практически нечитабельным почерком. Игорь не помнит, когда он её написал, но вчитывается в неразборчивые каракули; нужно обновить рецепт на нейролептик, купить еду и себе, и собаке… — Дим, — тихо и неуверенно произносит Гром, не поднимая взгляд, чтобы не тратить на это силы. — Знаешь… я тебя люблю. Он видит краем глаза ноги Дубина, а затем чувствует прикосновение к своему бедру, а затем и к подбородку. Дима опускается на колени и, мягко повернув голову Игоря, чтобы смотреть ему в глаза, отвечает: — И я тебя очень люблю, — после этих слов он берёт чужую руку и касается ладони губами, оставляя на ней нежный и такой необходимый сейчас поцелуй. — И я бесконечно счастлив быть рядом с тобой каждый день. Гром чуть-чуть приподнимает уголки губ, — на большее сил не хватает, — и сжимает ладонь Дубина, надеясь, что это покажет и выскажет все его чувства, которые уже столько лет теплятся в груди и которые так сложно объяснить словами. — Я люблю тебя, — снова повторяет Игорь, когда прижимается к тёплому и родному телу под холодным одеялом. — Вот люблю… — почти лихорадочно шепчет он в темноту, зная, что Дима уже спит.

***

Гром просыпается от копошения рядом. Он несколько секунд прислушивается, прежде чем находит в себе силы открыть глаза; в комнате уже светло, а ободранные занавески от утренних солнечных лучей не спасают. Когда глаза привыкают, он видит Диму, уже сидящего на скрипучем диване и натягивающего на себя колючий, но тёплый свитер. — Доброе утро, — с самой искренней улыбкой тянет он, замечая, что Игорь проснулся и смотрит на него. В ответ получает чуть приподнятые уголки губ, что заставляет Дубина улыбаться ещё шире. — Не уходи, — тихо, на грани слышимости просит Гром, заминаясь после каждого слова. — Я… — он так и не понимает, что «я», и отодвигается к спинке дивана, освобождая Диме ещё место. Улыбка у него с губ не пропадает, и Игорь, внимательно следящий за каждым его движением, ловит печаль в его взгляде. Дубин, улегшись рядом с ним, тянет руки и запутывается пальцами в отросших, еле заметно вьющихся волосах Грома. Тонкие пальцы уверенно массируют кожу головы, а затем скользят чуть ниже, обводя уголок челюсти и дотрагиваясь до мягкой бороды. — Надо сегодня сходить в магазин, — тихо произносит Дима, касаясь губ Игоря. — Я бы хотел, чтобы ты был моим мужем, — шёпотом отвечает он. Дубин подслеповато щурится, улыбается и, кажется, светится. Он касается чужого затылка, чуть подаётся вперёд, накрывая его губы своими. Игорь отвечает медленно и тягуче, кладёт ладонь на димино плечо, ближе не придвигается — они давно уже стали одним целым. — Но у меня нет колец, — тихо выдыхает он, отстранившись от Димы. — Мы и без колец связаны друг с другом, — отвечает Дубин. — Я бы тоже хотел, Игорюш.