рассвет

кажется, что прошла целая вечность, чтобы сейчас он вновь мог прикасаться к рагнвиндру. кажется, что понадобилось ошибиться немыслимое количество раз, чтобы сейчас он вновь мог чувствовать это тепло. кажется, что неподъёмный и сжирающий изнутри груз свалился с плеч, стоило дилюку переступить через себя и свои убеждения. кажется, что сотни холодных ночей наконец привели к мельчайшей надежде в синих глазах. кэйа боится нарушать тишину, боится молчания, боится напряжения, витающего в воздухе, боится ошибиться снова, боится недоверия, боится остаться один. он боится, что от него снова отвернётся человек, которому он доверился, что он попросту не заслужил иметь кого-то близкого. и ему до сих пор страшно, даже когда тёплые ладони ложатся поверх его собственных, когда рагнвиндр запускает пальцы в его волосы, когда до ушей доносится настойчивый шёпот о том, как же он ошибается, выставляя себя мировой обузой, предателем, всеми нелестными словами, что крутятся в голове капитана, ведь дилюк давно простил его. и альберих не должен стыдиться каждого брошенного слова, своих собственных слёз и кошмаров, когда дилюк сам решает оставаться рядом. время останавливается, звёзды на небосклоне замедляют свой вечный ход, даже ветра на мгновение затихают, когда всё самообладание рыцаря трескается и рассыпается в надёжных руках рагнвиндра. когда синева глаз смешивается с солью, когда тело содрогается от леденящего ужаса и внезапно вырвавшейся наружу темноты, когда альберих тщетно пытается вернуть себе маску хладнокровия, дилюк отвечает ему, казалось, утраченной нежностью, кратким поцелуем в висок, сбивчивым дыханием, мягкостью рук поверх мокрых щёк. и тогда почти отчаянная надежда внутри отзывается, просится наружу, и альбериху впервые не по силам сдерживать свои чувства, он доверяется. он доверяет свою боль, своё тело в крепкие руки, доверяет свои слёзы, без оглядки назад и сомнений доверяет своё измученное сердце рагнвиндру, и становится легче. становится легче дышать, сквозь открытое окно он чувствует лишь летнюю ночную свежесть, никак не удущающий холод, кожей он чувствует мягкое прикосновение, никак не острую боль или озноб, а глаза смотрят на дилюка прямо, не избегая взгляда. становится ли легче от факта, что он выпустил остатки своих сожалений, или это просто очередной самообман? и сейчас, когда что-то еле живое внутри смешивается с огнём в глазах дилюка, ему всё кажется правдой. кажется правдой каждое слово рагнвиндра о том, что кэйа не является и не являлся никогда тем монстром, коим сам себя прозвал, что в его словах чувствуется отчаянье, а не лишь жажда внимания, что рагнвиндр видит его боль и что он её безусловно принимает. его место здесь, и теперь он это чувствует. даже настойчивые голоса в голове утихают, когда на их место приходят тихие слова дилюка, когда дрожь по всему телу заканчивается, когда он наконец может просто отдохнуть от всей темноты, что гложит изнутри и жаждет вырваться наружу, пустив в свою душу долгожданный свет, который ему, без сомнений и малейших колебаний, дарит дилюк. *** бесшумная ночь сменяется тёплым рассветом, когда солнце озаряет виноградники и позволяет кристальным бабочкам снова сиять в лучах лета. за старинными окнами не видно, как утренний свет в стенах винокурни вдруг становится необыкновенно нежным, льётся ручьём сквозь тонкие ажурные шторы, оседая на белоснежных одеялах. не слышно, как альберих судорожно выдыхает дилюку в губы, а тот, ласковее июльского солнца, улыбается, гладит шелковистые волосы и прикрывает глаза. и кэйа лишь убеждается в том, что сияющее всеми красками солнце на небосводе ни за что не сравнится с теплом, которое излучает рагнвиндр, которым он с ним искренне и щедро делится, осыпая смуглую кожу поцелуями и прикасаясь горячими ладонями к его холодным запястьям. теплом, которым одарил его дилюк, он наконец сможет согреться.