Гостиная и три кружки

Красивое поместье. В некоторых его частях была зелень и лианы, которые аккуратно и красиво расползались по дому. В нескольких окнах горел холодный свет, но атмосфера там была тёплая. Мужчина в тёмной мантии зашёл на территорию дома, открыв железные ворота волшебной палочкой. Пройдя к входной двери, он остановился и зловеще улыбнулся в предвкушении того, что вероятно вызывало у него удовольствие. Дверь поддалась открытию также легко, как и ворота. Она с грохотом открылась, означая, что их нашли. Нашли семью МакКиннонов. Завернув налево по коридору, ему представилась такая картина: пять волшебников и волшебниц, поняв палочки со страхом смотрели на пришедшего. Как только они его увидели, вся их жизнь промелькнула перед глазами. Их сковывал страх. Страх за детей, за мир, за семью и за свою, по мнению мужчину, никчёмную жизнь. Разделавшись смертельным заклинанием с большей частю, находящихся в помещении, он оставил только двоих, тех кто больше всего ему подставлял палки в колёса: Марлин и Вики МакКинноны. Две сестры. Две сестры, которых ждала печальная участь. Три часа. Три мучительных часа под пытками, с целью узнать информацию про Орден Феникса. Это заклинание с красной вспышкой уже въелось в головы двух девушек. Он всё время кричал и кричал: —Круцио! Круцио! Поняв, что они не так слабы, как кажется, он запустил новое заклинание. Ещё более устрашающее. Оно было уже с зелёной вспышкой. —Авада Кедавра! Сначала замертво упала Марлин. Вики на это смотрела с ужасом. В глазах сестры больше не было того самого задорного огонька. Перед глазами лишь мутная пелена смерти и мучений. В глазах живой девушки появились слезы. Она взглянула на него и единственное, что успела сказать: —Нет… Зелёная вспышка. Вики МакКиннон умерла, оставив свою совсем маленькую дочурку и мужа. Умерла целая семья. Волшебник развернулся и направился в неизвестном направлении, злобно улыбаясь.

***

Эвелин проснулась с криком. По лбу стекала капелька пота. На подушке была кровь, которая успела засохнуть. Она видимо была из носа. В глазах стояла эта ужасаюшая сцена с убийством. Ей постоянно снился один и тот же сон, с тех пор, как она поговорила с Дамблдором. Она не знала, кто эта женщина, но предполагала, что это её мать. Сердце разрывалось от того, что она не может помочь. Эвелин хотела это сделать, но не могла. Она видела эту картину и никак не могла дотянуться до матери и обнять её. Эвелин посмотрела в окно. Небо только начало светлеть. Тёмное небо, скрывающее в себе множество загадок, сменялось красным рассветом, который был непостоянным. То лиловый, то красный, то жёлтый, и в конечном счёте голубой, как кристалл. Солнце медленно, но уверенно поднималось из-за горизонта. Земля, присыпанная снегом, была похожа на огромное мягкое облако. Наблюдать за этим было одно удовольствие. Отвлёк Эвелин шорох позади. Гермиона проснулась от шуршаний девочки после кошмара. Сонно протерев карие глаза, Грейнджер с мягкой улыбкой произнесла: —С Рождеством, Эвелин! —С Рождеством, Гермиона! — приветливо ответив поздравлением и улыбкой, Эвелин обратила внимание на пол около кровати. Там стояли подарки. Подарки. То самое, о котором девочка даже и не думала. Где-то в глубине сердца и души прятно загрело. Посчитав упаковки и коробки, она насчитала семь штук. «Семь? Но от кого же? Я не знаю столько людей, которые стали бы мне дарить подарки» Посмотрев на подарки Гермионы, Эвелин насчитала 8 подарков. Уже устремив взгляд на своё богатство, Люпин принялась их открывать. Первый открытый подарок был от Хагрида: кексы с изюмом, которые если откусить, то можно остаться без передних зубов, а если удалось отломить кусочек, то и вовсе останешься без челюсти, но девочка была рада и такому подарку. Ей было приятно, что о ней не забывают. Второй подарок был от Гермионы: несколько магловских сладостей и толстая книга про Защиту от Тёмных Сил, аккуратно завернутых в глянцевую бумагу сиреневого цвета. Поблагодарив соседку по комнате, девочка вернулась к своему занятию. Третий подарок был от Гарри: красивое белоснежное перо для письма, которое при попадании света на него отдавало немного золотым, и несколько шоколадных лягушек. Эвелин любила эту сладость. Хоть от неё и было много проблем, зато шоколад был очень качественным и вкусным. Четвёртый подарок был от Молли Уизли, как узнала Эвелин из письма, которое было вложено в подарок: ярко синий свитер ручной вязки с первой буквой имени девочки, который она сразу же нацепила она себя и большая коробка со сладостями, которые видимо собственноручно испекла миссис Уизли. В свитере Эвелин чувствовала максимально комфортно. Он даже не кололся. Она всё удивлялась, откуда Молли узнала про неё, но ответ почти сразу же пришёл ей в голову: близнецы. Видимо именно они рассказали своей матери про их новую подругу. Эвелин была безумна счастлива. Пятый подарок был от Фреда: на удивление аккуратно упакованная коробка была средних размеров. Девочка сначала боялась её открывать, думая, что там навозная бомбит или ещё, что по хуже, но она сильно ошиблась. В подарке было много изобретений близнецов и толстый альбом для рисования. Фред довольно часто замечал, как Эвелин рисует на каком-то огрызке бумаги, и решил подарить ей альбом. Завороженными глазами смотря на подарок, она искренне радовалась. Темно-бордовый альбом, на обложке которого написано: «Дорогой Эви на Рождество!» и внизу год: «1991» Эвелин улыбнулась, понимая, что теперь каждый год будет вспоминать этот подарок. Шестой подарок был уже от Джорджа. Уже в уверенности, что там ничего плохого не будет, девочка открыла маленькую коробочку. Там лежали также изобретения близнецов и красивая аккуратная заколка для волос. Маленький тёмно-фиолетовый цветок в форме фиалки располагался чуть левее от середины заколки. Заколка была красивого серебрянного цвета. Поднеся её на свет, заколка сменила цвет на нежно-лавандовый. И так метаясь с ней, Эвелин всё не могла налюбоваться на неё. Оставался последний подарок, самая маленькая коробка без какой-либо упаковки, но зато с прикреплённым к ней письмом. Оставив письмо на потом, девочка сначала открыла коробку. Там расположились аккуратные гвоздики для проколотых ушей. Камешек в них был нежно-голубого цвета. Не понимая, кто мог прислать такой подарок, Эвелин решилась открыть письмо. На концерте было только подписано неаккуратным подчерком: «Для Эвелин Люпин». Открыв письмо, и раскрыв, девочка начала его читать: «Дорогая Эвелин!

Прости за всё, что тебе пришлось терпеть из-за меня. На данный момент, это единственное, что я могу тебе подарить. Это серьги твоей матери. Носи с честью. Поздравляю с Рождеством и поступлением в Хогвартс!

Римус Люпин».

Руки тряслись. Дышать с каждым вдохом становилось всё сложнее. Жар прилил к лицу, а после уже и ко всему телу. Тошнота застряла в горле острым комом. Слезы вот-вот готовы были покатиться по побледневшим щекам. Остановившись в неподвижном положении на несколько минут, Эвелин успокоилась. Перед глазами стояло это злополучное письмо и гвоздики. Это поедающее изнутри чувство вновь вернулось. Смерть матери, рассказ Дамблдора, письмо — всё это смешалось в голове маленькой одиннадцатилетней девочки. Паника и незнание всех подробностей сводили с ума. В попытке отвлечься от этих мыслей, Эвелин всё аккуратно сложила в тумбочку, запихав подарок от отца в сам глубину ящика. Девочка схватила пергамент и начала писать: «Римус,

спасибо за серьги, но к чему они? Почему вы так резко вспомнили про меня? Можете не отвечать.

Эвелин Люпин».

Отдышавшись, девочка отправилась вниз в гостиную. На диване сидели близнецы в похожих свитерах, как у Эвелин, только цвета и буквы были разные. Она попыталась натянуть улыбку, но за то недолгое время дружбы они уже знали, что что-то не так. —Эви, что случилось? — побеспокоился Джордж —Неужели, Санта не принёс тебе подарки, или же их украл злая ведьма-колдунья? — попытался разбавить обстановку Фред. —Пообещайте, что никому не расскажете. —Конечно, если это так важно. — почти в раз ответили близнецы. —Тогда пойдёмте. — закончив фразу, Эвелин повела их тут выходу из гостиной. Она не хотела, чтобы кто-то спустившийся услышал этот разговор. Это было слишком личное, слишком недоступное для чужих, но им она была готова доверить эту тайну. Идя по украшенному коридору, Эвелин начала свой рассказ: —Мне было около полугода, когда мою мать убили. Отец долго мучился, но по неизвестной мне причине отдал меня в магловский приют. И вот сейчас, спустя десять лет, он объявился и подарил гвоздики матери. И вот как мне реагировать? Я не знаю, я правда не знаю. Простите, что не рассказала раньше про всё это. Окончив свой короткий рассказ, Эвелин даже не заметила, как по щекам медленно ткут слезы. Фред и Джордж смотрели то на друг друга, то на подругу. Они не знали, как реагировать. Они остановились, думая, как бы утешить и успокоить первокурсницу. Эвелин остановилась тоже и повернулась к ним с глазами полными слезами и грусти. Первым не выдержал Фред. Он аккуратно, но быстро подошёл к подруге и крепко обнял. Следом последовал Джордж. Также надёжно обняв девочку, стал шептать: —Успокойся… Всё будет хорошо… Шёпот успокаивал Эвелин. Он позволял ей расслабиться, а уж в объятиях близнецах обо всём на свете можно было забыть. Ей было уютно и комфортно, как в тот раз, в гостиной, где они вместе пили какао после тяжёлого дня и разговаривали на совершенно разные темы. Она готова была провести так время столько, сколько будет жить, но отстранившись, Фред глянул ей в глаза и произнёс: —Эви, все нормально? Успокоилась? —Да, всё в норме. — улыбнувшись, и утерев слезы, ответила девочка. —Ну вот и отлично! — воскликнул Джордж — пойдём быстрее тестировать новые приколы из «Зонко», которые ты нам подарила. Рванув, близнецы понеслись к гостиной Гриффиндора, а Эвелин, немного не ожидая такого, побежала вслед за ними, что-то причитая им.

***

Идя к совятне, Эвелин всё размышляла о том, что она написала в письме: «Не выразилась ли я слишком грубо? Он же ведь всё таки вспомнил. Хотя, вдруг у него уже другая семья, и он чисто из вежливости отправил эти серьги? Нет, что написала, то и написала. Переписывать это я не собираюсь. Да, получилось слишком грубо, но также, как и он ко мне». Если бы она знала всё, то сильно пожалела бы о своих словах.

***

Ист-Энд. Бедный район Лондона. На самой окраине в дали от всех стоит заброшенный дом. В некоторых пустых проёмах были выбиты окна, а теперь которые уцелели были очень грязными и зашторены старой пожелтевшей газетой. Доски, из которых был построен дом, начали уже гнить. В некоторых местах их вообще не было. Крыша, также состоявшая из досок, где-то была поломана, где-то сгнила, а где-то только начинала гнить, но целых досок практически не осталось. Дверь держалась буквально на соплях. Она вертелась при слабейшим дуновении ветра в разные стороны, но её удерживали полу сгнившие петли. Дом был буквально насквозь продуваемым. В нём и поселился Римус Люпин. Прошлый дом, где жил с погибшей женой и дочкой, он продал, ведь не хотел каждый раз вспоминать о супруге, но из-за того, что не мог найти работу, ему пришлось поселиться здесь. А не мог он потому, что он оборотень. Его абсолютно в магическом мире не брали работать, ведь всё до жути боялись его происхождения. А в магловском мире он тоже не задерживался, ведь он пропадал каждый месяц на несколько дней, так ещё и без постоянного места жительства. Изредка находились добрые люди, которые либо брали его на работ, либо давали на пропитание. Его все десять лет мучала совесть, за дочь. Он не знал, как она, жива ли она вообще, счастлива ли, чем питается, что пьёт, чем занимается. Ему было больно. Больно не за себя и не за вот такую вот жизнь, а за дочурку, которую не мог увидеть. Римус понимал, что ей больно чувствовать себя брошенной. Но у него не было возможности её забрать. Ему бы просто не дали бы это сделать. В начале 90-х он уже и не старался, что-либо делать. Жил на те малюсенькие остатки денег, которые оставались. Были мысли и продать и серьги, оставшиеся от жены, но совесть не позволила. Он хотел их подарить дочке на Рождество. Люпин предполагал, что Эвелин учится в Хогвартсе, поэтому и отправил всё это. Было стыдно писать письмо и запаковывать его вместе с ними. Римус понимал, что дочка вероятнее всего не примет его подарок, а ведь так и оказалось. Получив письмо спустя две недели после отправки своего, он сел и не мог выдавить из себя хоть немного слез. Внутри было пусто. После письма не осталось никаких чувств: ни боли, ни радости, ни грусти. Осталось лишь ничего. Он был разбит.

***