Чёрный бассейн

Кира очнулась на голой сырой земле. Чернота под ней словно дышала, а пульсацией отдавало огромное каменное сердце, что билось в его глубинах. Ткань ночной рубашки промокла насквозь, став тяжелой и ледяной. Слышались звуки леса, крики ночных птиц и хруст веток, где-то неподалеку трещал огонь, а воздух пах палеными волосами, сухими травами и чем-то металлическим, как кровь. Вокруг девушки кольцом стояли женские фигуры в изумрудных плащах, стелящихся по земле. Их глубокий зеленый цвет в темноте мерцал и переливался кроваво-красным. Лица женщин были скрыты капюшонами, выглядывали лишь волосы: огненно-рыжие, черные как смоль, пепельно-белые, каштановые. Они все что-то шептали, вот только слова разобрать не удавалось. Шепот был многослойным — старые и молодые голоса, хриплые и звонкие сливались в один гулкий мощный поток. Он не доносился из их ртов, вибрировал прямо в костях Киры, заполнял череп, отзываясь тупой болью в висках. Девушка вскочила на ноги, и земля под ней слегка продавилась, как живая плоть. — Вы меня обманули! — закричала Розен, угадывая в них ведьм из Ковена. Ее рот был словно набит ватой, каждое слово давалось с трудом. — Так было нужно, Дитя, — ответил не один голос, а все сразу, и их слова эхом отразились от деревьев. — Ваша связь губительна и порочна, ее было необходимо уничтожить. Сквозь ведьм Кира увидела знакомое смуглое лицо с высокими скулами, в которое теперь хотелось лишь плюнуть. Номин. “Прости, — раздалось у Киры в голове, голос ведьмы прозвучал искаженно. — Это не моя воля. ” “Пошла к черту!” — ответила девушка, не желая слушать никаких объяснений. Ведьмы расступились и к ней шагнула фигура в белоснежном плаще, резко контрастирующем с остальными, и скинула капюшон. Кира охнула от ужаса, бледное лицо женщины было испещрено шрамами в виде рун, выжженных или вырезанных на коже. Они слабо светились тусклым ледяным светом. Она видела эти руны раньше в видениях, но не помнила, в каких именно. Абсолютно белые слепые глаза женщины словно видели ее насквозь. Седые волосы вились по ее плечам, а кожа была такая же тонкая и сухая, как пергамент, сквозь нее просвечивали черные, извилистые узоры капилляров. Было трудно определить ее возраст — то ли тридцать, то ли триста, от нее исходил запах сухой пыли, ладана и гниющих корней. Казалось, то была не просто ведьма, а древний злобный дух. — Я — Пряха. Страж. Я вижу узлы в реальности и латаю прорехи. — бледные губы не двигались в такт ее словам. Она сделала легкий, почти незаметный жест рукой, и синие руны на щеке на мгновение вспыхнули чуть ярче. — Мой ковен, и я как его инструмент, существуем для одного: находить такие узлы и... распутывать. А если не получается — разрезать. То, что происходит с Завесой, недопустимо. Она сделала многозначительную паузу и склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри Киры. Татуировка на руке тут же засаднила. — Ты чувствуешь его, даже когда его нет рядом. Это и есть узел. И сейчас у тебя есть выбор: помочь нам его аккуратно развязать... или стать той нитью, которую придется перерезать вместе с ним. Кира схватилась за голову, стараясь не слушать очередной бред, который внушали ей ведьмы. Она должна ему верить. Она больше не предаст. Вот только это не помогало, слова просачивались в сознание и последние задели за живое: — Ты рождена, чтобы убить Темнокрова. Это твое предназначение. Розен догадалась, что теперь перед ней предстала Верховная ведьма, женщина в изумрудном плаще с огненно-рыжими волосами. Ее облик был смазан, будто она намеренно скрывала черты своего лица. — Мы обыскали мир с Изнаночной стороны и наконец нашли священный нож. Она медленно подняла руку, и из складок плаща в ладонь выплыл предмет. — Нож, которым была разрезана связь между ним и его матерью. — Он был не из металла, а будто из черного дерева, старинный и расписной, с символом солнца на рукоятке. — Убить Темнокрова может только его же наследие. Ты. Дело осталось за малым, дитя. Для обряда тебе нужно сказать нам имя, данное ему при рождении, ибо это даст оружию силу. Розен часто дышала, гнев окутал ее разум, все тело заискрилось алым светом, она ощутила тепло глубоко в груди. Кровь, его кровь давала о себе знать. — Не буду я его убивать! Старые лживые суки! Сами попробуйте или кишка тонка? Граница между сном и явью стерлась в тот момент, когда Пряха ударила ее по щеке, ощущения были такие, будто ее ударили связкой сухих прутьев. Щека леденела, боль расползалась по лицу сеткой мурашек. Последние остатки сна испарились, оставив после себя кристально ясный, леденящий гнев. Это происходило в самом деле, они снова построили к ней “коридор”. — Не можем, — ведьма ответила с легким шипением. — В тебе его кровь. Ты единственная видишь то, что он прячет, носишь в себе часть его истинной сути. У тебя нет выбора. Или ты выполняешь свое предназначение, или… Ведьма ничего больше не говорила, но в уме Киры тут же возникли образы. Виктор, но не живой, его лицо, бледное и восковое, с полуоткрытыми глазами покоилось на подушке в гробу. Селена, чьи огненно-рыжие волосы выцвели до белого, а сама она стояла, беззвучно крича, обвитая белой паутиной. София, чье милое лицо искажалось в маске животного страха, а из раскрытого рта выползали черные пауки. Даже котенок Каффи — увидела его маленькое тельце, неподвижное и холодное, с неестественно вывернутыми лапками. Картины были настолько яркими, детализированными и отвратительными, что Кира почувствовала спазм в желудке. Она слышала хруст костей Селены, хриплый, захлебывающийся вой Софии, вдохнула сладковатый запах разложения, исходящий от образа отца. Розен схватилась за голову, пытаясь вырвать эти видения, но они въедались в сознание. — Нет! Нет! — закричала она, готовая броситься на них. — Вы не посмеете! Тут же, будто в ответ на ее отчаянный выкрик, раздался мерзкий скрипучий смех — высокий, растянутый, словно кто-то царапал ногтями по стеклу. Знакомый. — Ах, какая прелесть! Хочешь поспорить со мной, звездочка? Я просто обожаю пари. В воздухе перед ней, будто из ниоткуда, материализовалась фигура Корнелиуса. Он возник как пятно резкого контраста на фоне сумрака: ослепительно-белые волосы, зачесанные назад и похожие на изморозь; фарфоровая, почти просвечивающая кожа; и глаза как два осколка безжизненного льда, в которых искрилась ехидная радость. На нем был белоснежный шелковый пиджак, а узорчатые перчатки из белого кружева на руках выглядели так, будто паутина оплела его пальцы. У Розен окончательно закружилась голова. Ну конечно, он с самого начала был их информатором. Единственным существом достаточно коварным, чтобы плести паутину между ведьмами. Поэтому Ковен обо всем знал заранее. Киру же решили использовать лишь как живой детектор лжи, чтобы проверить правдивость его слов. И эти руны… рунами Стража он обзавелся, чтобы чувствовать себя в безопасности. Таковы были условия сделки. Безопасность в обмен на предательство. — Мне так нравится наблюдать за вашей… драмой, — сказал он с энтузиазмом. — С самого первого акта! Такой накал страстей, такие трогательные недоразумения… Вы могли бы стать новыми Ромео и Джульеттой. Только, знаешь ли, с менее скучным финалом. Я бы лично позаботился о декорациях. — Демон наклонился к ней, и холодное сияние его кожи казалось почти неестественным. — Малышка, я бы давно разорвал тебя на части, не взирая на твоего дорогого Дэ-ми-а-на. Но хорошее шоу требует интриги, напряжения… и хрупкой, наивной надежды. — Он выпрямился, и его голубые глаза сузились. — И если тебе, моя дорогая, нужна дополнительная мотивация для хорошей игры, я с величайшим удовольствием переломаю кому-нибудь косточки. Девушка на это лишь скривилась. Искусственный, напомаженный недоросток, считающий, что всемогущ, на самом деле прятался за спиной у мамочек. Он был убежден, что дергая за ниточки, как кукловод, сможет получить все. Как же ей хотелось заставить это горделивое лицо испытать ужас. Кира многому научилась за время, проведенное с Дэмьяном, не только читать материю, но и был совсем свежий бытовой навык — поджигать сигареты и свечи. Защитные руны были хороши, но имелся у них один недостаток… Она схватила Корнелиуса за рукав, мысленно направляя тепло в руку. Розен была уверена, ведьмы могли вмешаться, но намеренно не стали этого делать. Импульс был настолько сильным, что рукав вспыхнул за какое-то мгновение, перебравшись на волосы и часть бледного лица. Паук заверещал. От этого звука задрожали зубы, а по коже побежали мурашки. Корнелиус отпрыгнул назад, движения его потеряли всю былую изящную плавность, став резкими, дерганными, как у паука, попавшего в пламя. Он бил рукой по тлеющему рукаву, не туша, а сбивая огонь, словно это была ядовитая змея. На его щеке, там, где коснулась искра, кожа почернела и съежилась, как пергамент в пламени, обнажив на мгновение что-то темное и мерцающее, похожее на сплетение черных шелковин. А Кира почувствовала, как ее с головой накрывает адреналин, словно в ее венах больше была не кровь, а жидкое пламя. Так вот почему Дэмьян так любил это… Она ощутила себя всемогущей. — Это тебе за Селену! Я бы с удовольствием сожгла тебя, белая крыса! Он обязательно сделает это, будь уверен! — закричала она, пытаясь вырваться из хватки ведьм, которые пытались ее оттащить и не допустить к разъяренному Ткачу, кричащему проклятья. Кира в таком состоянии не совсем понимала, что он при возможности тут же ее прикончит. — А вы! Да как вы вообще решились вступить в сделку с демоном?! Двуличные твари! Отпустите! Отпустите! Я хочу проснуться! Она кричала, пятками буравила землю, пока ее под руки куда-то тащили. Затем бросили, как мешок с картошкой, в центр очерченного круга. Наступила тишина, такая же, которая наступает после взрыва. Корнелиус вернулся и теперь стоял неподвижно. Он больше не суетился, не пытался потушить тлеющие остатки шелка на рукаве. Просто смотрел на Киру. Его обычно оживленное, насмешливое лицо было похоже на маску из белого, обожженного по краю фарфора. Там, где коснулся огонь, чернела впадина — останется шрам, навсегда напоминающий о ней. Он дышал неглубоко, резко, и каждый вдох слегка свистел через сжатую челюсть. — А теперь имя, — грубо отрезала белая ведьма, и ее неподвижные белые глаза сузились. Вокруг нее по земле поползли трещины, из которых сочился тусклый ледяной свет. — Скажи имя, которое назвала его мать в момент, когда его сущность впервые коснулась этого мира. Имя, что записано в тканях реальности. Не то, каким он представляется. Настоящее. Кира замотала головой, стараясь даже не вспоминать тот тихий, напевный голос Агнии, не дать всплыть слогам в сознании. Она мысленно строила стену, пытаясь отгородиться даже от самой себя. Грязными, испачканными в земле руками, обхватила руками колени и все мотала и мотала головой. “Проснуться. Проснуться. — произносила она сама себе. — Нужно разрушить коридор. Дэмьян, помоги, умоляю!” В голове снова, с удвоенной силой, раздались крики — уже знакомые, но от этого не менее ужасные. Голос матери, зовущей на помощь. Хриплый стон отца. Поплыли картины: знакомый дом, окутанный странным, зловещим туманом и паутиной, искаженные страхом лица самых дорогих людей. Она мысленно кричала любое другое имя, что угодно, лишь бы не то, настоящее, что жгло ее изнутри, как раскаленная игла. — Н-нет! — просипела она сквозь стиснутые челюсти. — Нахрен пошли! Пряха взглянула на Верховную. Та сделала едва заметный жест. Киру силком подняли на ноги. И тут она почувствовала. Это было уже не воображение. Ее накрыло физическим ощущением. Внезапный, режущий спазм в горле — и она увидела, как ее мать в своем сне начинает задыхаться, пальцы впиваются в шею. Тупая, давящая боль в груди, и тут же образ Виктора, хватающегося за сердце с гримасой агонии. Ведьмы не просто показывали. Они подключали ее к их снам. Делали ее проводником их страданий. Каждое их ощущение отзывалось в ее теле настоящей, пусть и отраженной, болью. — Хватит! — закричала она, и это уже был не протест, а мольба, полная понимания. Они могут это сделать, и их ничто не остановит. — Имя, — повторила Пряха, и ее голос стал тише и страшнее. — Ты должна произнести его вслух, держа в нож в руках. — Ты хочешь почувствовать, как они умирают, Кира? Проснуться с руками, перепачканными кровью родных? Белая ведьма вложила клинок ей в руку, сомкнула пальцы. Кира задыхалась, слезы текли по грязи на ее щеках, хотелось отбросить оружие или ткнуть в кого-нибудь из поганых ведьм перед ней. Она пыталась думать о чем угодно — о дожде, о книгах, о вкусе кофе. Но клинок в ее руке начал вибрировать. Тепло. От него шло тепло, тянущееся к чему-то внутри нее самой. К той самой капле его крови, что была частью ее сущности. Нож тянул правду из ее плоти, вопреки воле. Где-то рядом раздавался протяжный, животный вой, и лишь через мгновение она поняла, что издает эти звуки сама. — Клянитесь! Клянитесь, что ничего не сделаете с моей семьей! Клянитесь! — выкрикнула она, хватая последнюю соломинку. Их клятва ведь должна была что-то значить. — Клянемся, — ровно, как один голос, ответили они. — Их жизни в безопасности, пока ты выполняешь договор. Это была не клятва защищать. Это была клятва не трогать при условии. И условие было ясно как день: убийство Дэмьяна. Обратного пути больше не было. Ее губы дернулись. Она сжала их, пытаясь сдержать предательство, которое рвалось наружу силой древней магии. Из ее горла вырвался хриплый, сдавленный звук, и… — Д... Демья́н… Имя сорвалось не как вздох, а как судорожный спазм, как рвота. Она помнила, как Агния звала своего сына в видениях. Кинжал впился в это слово и вспыхнул багровым светом, таким ярким, что на мгновение осветил изумрудные плащи изнутри алым. Ведьмы не усмехнулись. Они лишь слегка склонили головы, как врачи, констатирующие смерть. Дело было сделано. Кира упала на колени, давясь рыданиями и пустотой. Горло горело. Она не просто произнесла имя. Она отдала его. И часть себя вместе с ним. Ну вот. Она снова его предала. Теперь окончательно. Кто-то тут же выхватил кинжал из ее рук. — У тебя есть время, чтобы подготовиться. — сказали они напоследок. — Ты убьешь его в день, когда будешь особенно сильна. В день своего рождения. Решай, кто тебе дороже: поганый Темнокров, рушащий баланс, или жизни родных, что висят на волоске. Их души уже отмечены. Мы лишь ждем твоего решения, чтобы… отпустить нить. — Нет же… нет! Вы же поклялись! — Мы поклялись, — произнесла Верховная с ледяной четкостью. — Пока ты выполняешь договор. Не выполнишь — клятва теряет силу. Выбор за тобой, Дитя. Всегда был. Пряха резко схватила Киру за запястье. Ее прикосновение обожгло, как сухой лед. Ведьма уставилась на нее мутными глазами и зашептала наговор. — Ты не сможешь ему ни о чем сообщить. Ни словом, ни знаком, ни мыслью, что он сможет прочесть, — прошипела она, и в воздухе запахло грозой. — Заклинаю. Во имя Матери. И прежде чем Кира успела что-то сказать, земля под ее ногами обвалилась. Ее поглотила внезапно разверзшаяся трясина холодной, липкой тьмы. Последнее, что она увидела — это белые, невидящие глаза Стража Ковена ведьм.

***

Она вздрогнула и пришла в себя на черном шелке. Их вновь обретенное с Дэмьяном счастье длилось недолго, каких-то пару недель. А теперь, на запястье, там, где ее схватила костлявая рука, горел бледный, синеватый след в виде отпечатка пальцев. Образы ведьм Ковена, Паука, их жестокие угрозы были отнюдь не сном, мысли Киры словно кровоточили от всего, что она только что пережила. Кровать утешительно скрипнула, и из темноты раздался хриплый голос. — Что-то приснилось? Ты вся дрожишь… Девушка судорожно выдохнула, и нащупала его горячую руку, будто желая удостовериться что он действительно перед ней, реален, из плоти и крови. Прижала к щеке, мокрой от слез, которые текли сами по себе. Она была с ним. Дома. В логове своего демона, которое стало единственным убежищем от других монстров. Но правда сидела у нее в горле колючим, ледяным комом. Слова — «ведьмы», «Паук», «угрожают», «заставили» — буквально замирали на языке. Она открывала рот, и мышцы гортани заходились в болезненном спазме, будто невидимая рука сжимала глотку изнутри. Воздух проходил со свистом. Язык становился ватным, непослушным, чужим. Это было заклятие молчания, магическая удавка. Ведьмы не просто пригрозили, они запечатали ее, сделав живым сосудом для своей грязной тайны. Она предала его. Теперь ей нужно было его убить. Она пыталась хотя бы сжать его руку, передать тревогу через прикосновение. — Снова ведьмы? — Его ладонь легла ей на плечо. Голос был тише, но в нем исчезла хрипотца сна. — Скажи мне, что на этот раз? Он что-то чувствовал, подозревал. Наверняка и ее страх и искажение вокруг, но не мог понять, что именно происходит. — Кошмар приснился. Дэмьян упрямо ждал продолжения, тишина стала звенящей, тяжелой, как свинец. Затем, когда понял, что она ничего больше не расскажет, лишь откинулся на подушки, и тень его профиля на фоне слабого света из окна казалась вырезанной из камня. Кира, задыхалась от стыда и отчаяния, ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю и остаться там навсегда. Она выскользнула из кровати. Ее ноги подкосились, и она едва устояла. Босые ступни коснулись ледяного пола. Сделала шаг к двери, потом еще один, чувствуя, как неподвижный, тяжелый взгляд прожигает ей спину. — Я пойду к себе. — Она, привыкшая коротать ночи только в его постели, неуверенно бросила напоследок через плечо. — Не смогу больше заснуть. Кира вышла в коридор, прикрывая за собой дверь. И только тогда, прислонившись к холодной стене, дала волю беззвучным, сотрясающим все тело рыданиям. Она не могла даже попросить о помощи. Ведьмы сделали ее идеальной, живой бомбой с замком на языке. И что теперь? Снова сбегать? Даже если бы она хотела умереть, знала, что ей не дадут этого сделать. Нет, она пройдет этот путь до конца. К тому же, в ней все еще теплилась слабая надежда, что он что-нибудь поймет, разгадает ее тайну, не даст им пропасть. Попытка придумать план разбивалась о магическую удавку на горле. Даже мысль «надо предупредить» обращалась в голове в белый шум, а палец, пытавшийся набрать сообщение в телефоне, замирал, будто парализованный. Но отчаяние искало выхода помимо воли. Ее тело стало предателем, рисуя картину паники там, где язык был скован. Она ловила себя на том, что бесцельно ходит кругами по его кабинету, пальцы скользят по корешкам книг, но не вытаскивают «Фауста» или «Исповедь», она просто останавливалась около них, прикасалась лбом к полке и замирала, будто молясь или теряя силы. Однажды он вошел и застал ее так, стоящей в пустом кабинете, она вздрогнула и выбежала, не сказав ни слова. Розен избегала его прикосновений, вздрагивая от случайной ласки, и тут же ловила на себе его тяжелый, раненый взгляд. Тогда, чтобы исправить это, могла резко, почти неестественно обнять его, вжаться в него всем телом, как в последнее убежище, и тут же отпрянуть, будто боясь обжечься. Но взгляд ее стал прилипчивым и голодным. Она могла следить за ним, впиваясь в каждое движение, а когда он оборачивался — резко отводила глаза, полные такой немой, животной тревоги, что это было похоже на чувство вины. Однажды утром, пока он был в душе, она взяла с его тумбочки очки. Просто подержала в руках. Потом, неосознанно, примерила. Все почему-то поплыло перед глазами. И в этом искаженном, чуждом мире ей на миг стало спокойно. Раз Кира не могла оставить шифры, то сама стала им. Живым, дышащим, поломанным кодом, который кричал о беде на языке дрожи, неправильно положенных вещей и украденных взглядов. И самый страшный парадокс был в том, что единственный, кто был способен этот код расшифровать, смотрел на нее и, наверное, видел совсем другое: не жертву в ловушке, а женщину, которая отдаляется, которой страшно, которая, быть может, сожалеет о данной клятве и о самой связи с ним. И эта мысль, что он может так понять ее молчание, была почти невыносимее самого заклятья. Дэмьян старался вести себя как обычно, утром сидел за столом, задумчиво изучая разворот утренней газеты, изредка отпивая из кружки с кофе, в которой плавала долька лимона. Свет из окна падал на его склоненную голову. Он казался воплощением спокойствия. Проходя мимо, чтобы поставить чайник, не отрываясь от текста, протянул руку и провел ладонью по ее волосам, даже чмокнул в висок, губы на мгновение коснулись кожи, сухие и теплые. Раньше от этого прикосновения по спине бежали мурашки, а в груди теплело. Теперь же Кира лишь едва удержалась, чтобы не вздрогнуть. Именно в этой кажущейся нормальности она и заметила изменения. Он тоже стал тише. Не просто молчаливее, а глуше, будто весь его шум и энергия ушли куда-то внутрь, на работу невидимых шестеренок. Он что-то выискивал, старался прочесть ее. А еще вновь нацепил очки на переносицу, будто желая отгородиться от нее, и эта стена из тонкого стекла между их взглядами заставляла сердце сжиматься от боли. — Так что насчет Посвящения? Когда ты будешь готова? — вдруг спросил Дэмьян, не отрывая взгляда от газетной полосы. Кира так и замерла с чашкой в руках. Змей никогда не поднимал эту тему сам. И если раньше в его голосе звучало что-то вроде «хочешь ли ты?», «сможешь ли ты?», то теперь фраза была лишена всяких сомнений. Он констатировал. «Когда» означало «это неизбежно, осталось лишь назначить дату». Теперь в его ровном бесстрастном тоне слышалось сдержанное, но отчетливое нетерпение. Подспудная спешка, словно где-то вдали уже отсчитывали последние песчинки в невидимых ему часах, и он инстинктивно пытался их опередить. Она хотела бы быть на его стороне больше всего на свете. Но возможно ли это теперь, когда ее клятва уже была продана, а губы запятнаны предательством? Мысль о том, чтобы пройти обряд верности, внушала ужас. Что сделает с ней Черный бассейн, когда примет в свои воды душу, уже отравленную ложью? Разорвет на части? Изобличит перед ним? Или примет, сделав ее падшей окончательно? Вместо слов в глазах девушки застыл панический, животный страх, который Дэмьян прочел по-своему. — Почему молчишь? — его голос потерял последние нотки тепла, став тише, но при этом острее. Углы его губ напряглись, а пальцы, лежавшие на газете, вцепились в бумагу так, что костяшки побелели. Вся его поза, секунду назад расслабленная, теперь напоминала сжатую пружину. — Еще недавно ты сама просила об этом. — Я готова, — выдохнула она, и голос прозвучал глухо. Она подняла на него взгляд, но не могла разглядеть его реакцию, собственные глаза были затянуты влажной пленкой от слез, которые она не позволила себе пролить. — Сегодня ночью. Если… если это еще возможно. Она сделала паузу, глотая воздух, и мысленно дополнила самой себе: “Будь что будет”. Вечером, после ее рокового согласия, Хельга появилась в дверях ее комнаты без стука. В руках она держала сложенный плащ из шелка угольного цвета. — С этого момента — ни еды, ни воды. Чистота должна быть как внутренней, так и внешней, — ее голос звучал как команда. — Плащ нужно будет надеть на голое тело. И выпей это ровно в час ночи. Не раньше, не позже. Она поставила на прикроватную тумбочку высокий узкий стакан из темного стекла. От него тянул терпкий, металлический запах, смешанный с горечью полыни. Кира уже по запаху определила, что это танис. Сколько можно ей пить эту гадость? Инструкции были отданы, и Хельга удалилась так же бесшумно, как и пришла. Ночь для Киры стала долгим испытанием. Она лежала, прислушиваясь к мурлыканью кота под рукой, ощущая, как голод и жажда заявляют о себе тихим гулом в висках и сухостью во рту. Плащ лежал на стуле, похожий на тень. В назначенный час она залпом выпила танис. Сознание стало вязким, мысли поплыли, окрашиваясь в тревожные, сюрреалистичные тона. Время растянулось и потеряло четкие границы. Когда за ней пришли, она уже не могла сказать, который час. Хельга молча взяла ее за локоть и повела вниз. Каждый шаг отдавался в голове глухим гулом. Прохладный ночной воздух ударил по коже, заставив очнуться. Она смутно помнила, как добралась до места, как сбросила одежду и надела плащ. Шелк оказался ледяным и скользким, как пелена, и странно тяжелым. Он не грел, а лишь подчеркивал наготу и уязвимость. Место Посвящения было образцом современной мрачной эстетики. Пространство напоминало лофт в готическом стиле: высокий потолок с открытыми бетонными балками, окрашенными в матовый черный, узкие снопы холодного белого света от светильников. Стены, пол и центральная колонна были облицованы крупными плитами черного мрамора с белыми прожилками. Поверхность была отполирована до зеркального блеска, в котором тускло отражались огни и расплывчатые силуэты. Но доминантой зала, притягивающей взгляд, был огромный, идеально круглый бассейн, врезанный прямо в пол. Вода в нем не была водой — это была тьма в жидкой форме, маслянистая, густая, затягивающая взгляд. Чернота поглощала свет от люстр, оставляя лишь дрожащие блики. Черный бассейн. Неужели Дэмьян мог открывать его по щелчку пальцев? Где угодно и когда угодно? Быть может, он сможет открыть его даже в стакане с водой? Превратить любую влагу в портал? Они остались втроем: Темнокров, что все это время был где-то поблизости, проходящая посвящение юная ведьма и Хельга в платье цвета запекшейся крови. Женщина жестом велела Кире снять плащ, после чего ткань с шелестом упала к ее ногам. Пока пальцы Хельги, точные и безжалостные, как у хирурга, выводили на ее коже черные линии, Кира неотрывно смотрела на Дэмьяна. Он стоял, скрестив руки, и наблюдал за процессом. В его неподвижности была напряженная собранность. Мышцы на его скулах играли, а глаза, скользившие по движению руки Хельги, были сужены, в них горел огонь, похожий на одержимость. Каждый новый символ, появившийся на ее коже, заставлял его пальцы слегка подрагивать, будто он сдерживал импульс провести по этим линиям самому. Рисунки ложились на ключицы, опоясывали ребра, спускались по позвоночнику к самой сокровенной точке у основания спины. Дэмьян сделал едва заметный, резкий вдох носом. — Войди в священный источник, — произнесла Хельга, и ее голос эхом отразился от черной воды. — Ведьмы могут делать это без страха, ибо их тело способно выдержать переход между мирами. Кира сделала шаг, ожидая, что бассейн сразу же почувствует ее предательство. Она ждала боли, наказания, даже смерти, но жидкая тьма приняла мягко. Обволакивала, проникала в каждую пору, не охлаждая, а забирая собственное тепло, заменяя его прохладой. Рисунки на теле тут же стали пропадать. Источник поддерживал ее, позволяя чувствовать невесомость и одновременно неумолимую тягу вниз. Быть может эта черная вода донесет то, чего не могут губы? Кира прикрыла глаза и сконцентрировалась, пытаясь передать воде свои воспоминания в ту ночь, когда ее заставили молчать, все что тяжелым грузом лежало на сердце. Получилось или нет, было непонятно. Дэмьян кивнул, почти незаметно и тоже шагнул вперед. Бассейн, казалось, отозвался на его движение, вода в нем заволновалась, и от поверхности потянулись тонкие, дымчатые щупальца. Жидкая тьма будто прилипала к нему, делая его силуэт еще более массивным и темным. Когда он приблизился, Кира почувствовала исходящую от него энергию, давящее поле, сжимающее пространство. Его руки опустились на ее плечи, а пальцы впились в кожу. В его прикосновении не было ласки, только безоговорочное обладание. Он притянул ее к себе так, что обнаженное тело прижалось к мокрой ткани его рубашки. Девушка почувствовала жесткость его мускулов и другое напряжение — низкое, животное, неконтролируемое, исходящее от него. Но в его глазах, когда он наклонился к ее виску, горело не желание, а что-то более древнее и пугающее: жажда поглощения, слияния сущностей, а не тел. — Дыши. И не отпускай меня. Что бы ни увидела, что бы ни услышала и почувствовала — держись за меня. Поняла? Кира лишь кивнула, сжав зубы.​​ Его рука скользнула с ее плеча вниз, вдоль обнаженной спины, и крепко обхватила за талию, прижимая к себе. Вторая рука нашла ее руку, пальцы сплелись с ее пальцами в тугой, неразрывный замок. — Три шага, — сказал он ей в затылок, и его губы коснулись мокрых волос. Она вдохнула последний глоток воздуха и сделала первый шаг. Холод ударил не по коже, а сразу внутрь, в кости, в мозг. Второй шаг. Темная субстанция поднялась до шеи, сдавила ребра, обволокла ее бедра. Стало страшно, что сейчас ее кожа расплавится, а кости превратятся в желе. Он притянул ее еще ближе, так что их тела почти слились в темноте. Третий шаг. Мир перевернулся. Не вверх ногами — внутрь. Исчезло все, кроме ощущения него. Его хватки на ее талии, его пальцев, вплетенных в ее пальцы. В абсолютной черноте и беззвучии Изнанки эти прикосновения стали единственной реальностью, гипертрофированно яркой и чувственной. Она «висела» в пустоте, пронизанной пульсирующими нитями света, а потом они вынырнули на другой стороне. Рывок был похож на скольжение в более плотную среду. Сперва вернулся звук — но совсем не тот, что был. Тишину подвала сменил низкий, протяжный вой. Звук висел в воздухе, впитываясь в кожу, и от него стыла кровь. Затем вернулось зрение. Они стояли по-прежнему в бассейне, но бассейн этот был под открытым небом. Вернее, под тем, что выглядело как небо, низким, свинцово-серым потолком тумана, неподвижным и бездонным. Туман стлался по земле, плотный и влажный, как пепельный дым. Мир вокруг был узнаваем и чудовищно чужд. Это была та же поляна, тот же лес на окраине города. Но все было лишено цвета, сведено к оттенкам серого, сепии и грязного болотного зеленого. Деревья стояли голыми, их ветви изогнулись в неестественных, скрюченных позах, будто застигнутые в момент внезапного оцепенения. Такого не увидишь в обычной жизни. Никогда. Это было тоже самое, как стоять на краю вечности, как смотреть в лицо самой Смерти, и понимать, что ты, живой и дышащий, видишь ее изнанку. Здесь не было суеты, не было ложных надежд, только чистая, окончательная истина. Кира вдруг почувствовала бесчисленные взгляды и инстинктивно прижалась к Дэмьяну, что-то наблюдало из вечного тумана. Ничего не двигалось, не приближалось. Просто смотрело. С холодным, безразличным, всевидящим вниманием. Девушка боялась, но не могла перестать всматриваться туда, ожидая увидеть нечто. Возможно, то что ее человеческая психика видеть не готова. — Не смотри в чащу, — предупредил Дэмьян. Он шагнул вперед, ведя ее за собой, и Кира послушно последовала, все еще не в силах оторвать взгляд от серого неба и скрюченных деревьев-призраков. Они прошли несколько метров и увидели дом. Их дом. Тот же контур, те же окна, но стены были покрыты копотью, а из дверного проема, где когда-то была дверь, струился тот же неподвижный туман. Окна были слепы, как затянутые пеленой катаракты глаза. Сердце сжалось от тоски. Острой, всепоглощающей, физической боли утраты. Но утраты чего? Она не могла понять. Не дома, не людей. А чего-то более фундаментального. Возможности? Надежды? Будущего? Казалось, сама ткань этого мира пропитана сожалением о том, что никогда не сбудется, о конце, который уже наступил для всего живого. Каждый атом здесь выл тихой, безысходной скорбью по теплу, по движению, по самому понятию «завтра». — Здесь нет времени, — сказал Змей, как будто прочитав ее мысли. Его лицо в сером свете казалось высеченным из того же камня, что и все вокруг. — Есть только эхо. Эхо событий, эхо чувств, эхо жизней. Здесь все словно застряло. Кира стояла рядом с ним, и холодный, мертвый воздух касался ее обнаженной кожи. Странно, но здесь, в этом месте, с этим существом, ее нагота не вызывала стыда или уязвимости. Напротив, она чувствовала себя обнаженной в самом прямом, чистом смысле. Сбросившей все лишнее. И это было… комфортно. — Это… невыносимо, — выдохнула она. — И… безумно красиво. Как будто смотришь на скелет мира. Видишь все, что скрыто плотью. Тоска сжимала сердце стальными клещами, и ей вдруг до боли захотелось обратно. В шум, в цвет, в боль, в ложь, в жизнь. Даже ее собственная, разбитая и полная предательства жизнь казалась сейчас ослепительно яркой и бесценной по сравнению с этим безмолвным, скорбным вечным «после». — Каждая ведьма Ковена должна побывать на Изнанке, прочувствовать... Но пора уходить, гостям тут не рады, — голос Темнокрова приобрел легкую, опасную окраску. Он снова взял ее за руку, повернув прочь от мертвого дома. В тумане что-то шевельнулось, будто мгла сгустилась, сделав шаг в их сторону. Кира кивнула, ее пальцы непроизвольно сжались на его руке. — Я хочу вернуться обратно, — сказала она четко, глядя на черный портал воды. — Но не хочу это забывать. Я ведь не забуду? Дэмьян фыркнул, коротко и сухо. — Забудешь? Теперь сможешь любоваться каждый раз, когда закроешь глаза. Бесплатно и навсегда. Усмешка, горькая и сдержанная, дрогнула на ее губах, не дойдя до глаз. Этот образ вечного упадка теперь действительно был с ней навсегда. — Обнадеживающе. Возвращение было резче, чем погружение. Из мертвой, давящей тишины в гул собственного сердца, из серого небытия в резкие контрасты подвала: холодный блеск мрамора, синеватый свет, их собственные отражения на мокром полу и тень Хельги где-то в углу. Воздух здесь был густым, почти сладким после леденящей пустоты Изнанки, и каждый вдох обжигал легкие. Хельга появилась рядом с простым каменным фиалом. Дэмьян взял сосуд. Не произнося слов, он поднес его к своей ладони, большой палец на миг преобразился: ноготь стал длиннее, острее, черным и отполированным, как обсидиановый осколок. Он провел им по собственной ладони у основания большого пальца. Из разреза выступила капля. Не алая, а густая, темная, почти черная. Он тут же протянул фиал Кире. — Выпей, — сказал он ровным, бесстрастным тоном, как будто предлагал воду. Кира взяла холодный камень дрожащими пальцами. Запах ударил в нос: медь, пепел, гранат. Она зажмурилась и приникла к краю. Кровь была гуще воды, почти как сироп, и обжигающе теплой. Она сделала один короткий глоток — и фиал опустел. Тепло разлилось по пищеводу, тяжелое и живое, и тут же ушло вглубь, в самое нутро, где начало тихо пульсировать. Кира с извращенным удовольствием облизнула губы, чувствуя его кровь у себя на языке. Хельга безмолвно приняла пустой фиал, вернула плащ на плечи Розен и растворилась в темноте. Ее роль была окончена, ритуал завершен, а все формальности соблюдены. Но тишина, наступившая после, была тяжелее любого шума. Дэмьян шагнул к Кире, коснулся ее щеки дрожащими пальцами, она неосознанно повернула голову в другую сторону. — Теперь ты часть этого, — прошептал он надломлено. — Навсегда. Почему же я чувствую, что теряю тебя сейчас? И тут все, что сдерживалось, вдруг вырвалось наружу. Плащ оказался на полу. Он налетел на нее, прижав к мраморной колонне. Его дыхание стало прерывистым. В глазах бушевала темная буря, в которой желание слилось с гневом. Его ладонь, тяжелая и влажная, грубо обхватила грудь, пальцы впились в плоть. Другая опустилась ниже, на бедро, и резким движением приподняла его, заставляя потерять опору. Она почувствовала его — весь его жар, все его напряжение, с которым он сейчас пытался стереть дистанцию, возникшую за все время подозрений и лжи. Это была попытка вернуть близость, доверие, тот язык прикосновений, на котором они когда-то умели говорить без слов. Но тело Киры, вместо того чтобы откликнуться, окаменело. Оно не горело в ответ на его прикосновения, а словно покрылось ледяной коркой стыда и ужаса. Она подписала ему смертный приговор и совсем скоро будет держать в руках нож. Так нельзя! — Нет... — вырвалось у нее, больше похожее на стон. Она резко, грубо вывернулась из его объятий. Дэмьян замер. Его руки повисли в воздухе. А на лице отразились сначала недоумение, затем мгновенная ярко-красная вспышка боли, которую он тут же подавил. — Нет? — повторил он тихо, словно пытаясь понять смысл этих трех букв. — Значит “нет”. Кира не могла ничего ответить. Она лишь обхватила себя руками, будто пытаясь удержать вместе разваливающиеся на части душу и тело, и подобрала плащ с пола. Он смотрел на нее еще несколько секунд, и в его глазах шла борьба, Кира угадала — между обидой, ревностью, подозрением и... пониманием. Пониманием, что что-то сломано настолько глубоко, что даже его прикосновения стали для нее пыткой. — Отшатываешься от меня, как от прокаженного. Не спишь, не ешь, ходишь по дому, как привидение. Что-то ищешь в моем кабинете. Что с тобой происходит? Со слезами на глазах девушка отвернулась от него. Она лжет ему. Она предала его. Она собирается его убить. — Ничего, — прошептала, смотря в размытое пространство перед собой. — Просто… устала после ритуала. — Не ври, — Он схватил ее за запястье. — Я чувствую, когда ты врешь. Ты вся напряжена и пахнешь... страхом. Опять сны? Или уже не сны? Девушка попыталась вырвать руку, но Темнокров держал крепко. — Отпусти! Я просто хочу побыть одна! — Одна? — он коротко, беззвучно усмехнулся. — После всего? После того, как ты сама просила о посвящении? Ты что, играешь со мной? Или до тебя наконец дошло, с кем связалась? — Я не играю! — выкрикнула она, и слезы наконец хлынули. — Я не могу сейчас рассказать, вот и все! Поверь хоть раз! — Когда? — он не отпускал, его взгляд сверлил ее. — Когда ты сможешь? Когда они позволят? Что они тебе на этот раз пообещали или пригрозили? У нее перехватило дыхание. Его слова были так близки к правде, что сердце упало. Магическая удавка на горле сжалась, не давая вымолвить ни слова. Кира могла только беззвучно шевелить губами, качая головой. Он наблюдал за этим. Видел, как у нее сводит горло, как язык не слушается. Его пальцы разжались и он отпустил ее. — А знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Не надо. Если они снова влезли тебе в голову… то так тому и быть. Второго шанса я не дам. —Дэм… — Кира, все еще дрожа, шагнула к нему и прикоснулась к его спине. Встала перед ним. — Я люблю тебя. Знай это. Что бы ни случилось, я люблю тебя. Помни об этом. Он замер. Взгляд на миг смягчился, затем снова стал жестким. — Что случится? Я не понимаю. — Дай мне время, со временем ты все поймешь. — она сглотнула и уткнулась в его мокрое тело носом. — «Поймешь, почему я это сделала». Она простояла еще мгновение, потом тихо вышла, оставив его одного.

***

Хельга медленно вышла из тени и бесшумно скользнула к приоткрытой двери. Не заходя внутрь, облокотилась о косяк, ее светлые волосы мерцали в полумраке. — Умилительная сцена. И почему вы, мужчины, настолько слепы… — пробормотала женщина. — Разве ты не замечаешь, Крис? Девчонка не с нами. Дэмьян резко обернулся, сигарета замерла у его губ. В его взгляде вспыхнуло раздражение, граничащее с угрозой. — Она прошла посвящение, Хельга. — ответил он больше себе, чем ей. — Это невозможно. — А про кровь ты забыл? Разве бассейн бы отвергнул свое “чадо”? — парировала ведьма. Брюнет замолчал, его поза выдавала напряжение. Он знал, что она права. Ужасно права. Как всегда. — Я раскопала весь ее род. А ведь Лилия, простая торговка танисом, не сдала никого, когда ее пытали. Сгнила в земле, но рот не раскрыла. А твоя девчонка? У нее от одного взгляда трясутся коленки. А если убить тебя попытается? — Не станет. Она поклялась. — Слова — дешевка. — Хельга фыркнула. — Ковен всегда кого-то подсылает. Но эта… Эта самая опасная карта в их колоде. Если она соврала, я хочу сама убить ее. Давно в очереди стою. — Нет! — крикнул Темнокров так, что даже глаза засверкали. — Видишь? — блондинка развела руками. — Ты уже не можешь мыслить здраво. Она — твоя ахиллесова пята. И они это знают. — Научись слушать до конца. — он сжал зубы. — Я сам с ней разберусь, если твои слова окажутся правдой. Но… я так не думаю. Хельга усмехнулась, выскальзывая обратно за дверь. — Учти, если ты умрешь, меня ждет несладкая судьба: Культ исчезнет, а мне останется только подрабатывать гадалкой для турецких иммигрантов где-нибудь в Кройцберге. — Уверен, тебе понравится этим заниматься.