автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
6 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
345 Нравится 15 Отзывы 47 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Игорю не надо считать на пальцах, Игорь большой и умеет считать в уме, но он все равно на всякий случай шевелит губами вечерами, пересчитывая: один, два, три, четыре. Че-ты-ре дня, когда ему нужно будет спать сончас в садике, че-ты-ре ночи, и потом будет пятый день — день, когда у папы выходной. Папа всегда обещает — в выходной мы с тобой... да что угодно, что Игорь попросит, летом вот можно на рыбалку или просто покупаться в речке, осенью можно в цирк или в зоопарк, а еще всегда можно пострелять в тире или покататься на машине (папа сажает его к себе на колени и он как будто рулит). Вот сейчас папа обещал, что они пойдут кататься с горки и лепить снеговика. Ну, то есть, сначала он обещал, что они в выходные пойдут кататься с горки, а потом эти выходные пришлось отменить, и потом он еще обещал, что они пойдут лепить снеговика, а если папа что-то одно отменяет, то он обязательно в другие выходные это сделает, это железное правило. Вот еще, получается, поедут на площадь ледовые скульптуры смотреть, это папа еще перед новым годом обещал, их там скоро, может, вообще убирать начнут! Надо торопиться, конечно, но Игорь вообще не волнуется. Папа сказал: в эти выходные, прям железно, я тебе обещаю, мы точно-точно пойдем, а если папа железно обещает, он обязательно выполнит, значит, будут и скульптуры, и снеговик, и горка, и еще в снежки поиграть, а вечером будут смотреть сказку и греть Игорю ноги в тазике с горячей водой, и теть Лена еще передаст вкуснющий пирог, Игорь даже загадывает, чтобы с капустой, потому что с капустой его любимые, а больше их не любит никто, поэтому теть Лена печёт их редко. Игорь не волнуется и считает: осталось три дня, а потом осталось два дня, и только когда остается один день, его немножечко, чуточку беспокоит, что он чихает четыре раза подряд — то есть, не это, а то, как воспитательница строго говорит «ну-ка не чихай мне тут, ты что, заболел?». Потому что он не заболел, но если он заболеет, то — ужас, думать даже страшно, он даже просит вечером в раздевалочке у теть Лены, чтоб она ему очень крепко шарф завязала, чтоб не простыть (она смеется и говорит: «какой же ты у нас сознательный, Игорь, другим бы взрослым так»). Потом остается ноль дней, уже прям завтра гулять, и весь день Игорь дрожит от восторга и даже делится с воспитательницей (и потом еще с Васей и Кириллом из группы), что завтра будет лепить снеговика, а потом проходит сончас, и он просыпается как-то странный, похожий на ватную игрушку, и долго не может вспомнить, как надевать колготки. — Игорь, все хорошо? — спрашивает его воспитательница и осторожно трогает его лоб. — Ты какой-то теплый... и так расчихался, второй день подряд... Панически мелькает: если она скажет теть Лене, теть Лена скажет папе, и никакого завтра не будет, поэтому Игорь еле-еле, но шевелит языком: — Все хорошо, я просто под одеялом спал и согрелся! — и еще, на всякий случай: — А что мы на полдник будем кушать? Это воспитательницу немного успокаивает, она даже треплет его по волосам и называет маленьким проглотом, но булочку с полдника Игорю приходится раскрошить и выкинуть, потому что в горло она не лезет. Оно вообще болит, это горло (наверное, теть Лена все-таки плохо завязала шарф!), поэтому Игорь старается говорить поменьше (глотать тоже). Тетя Лена тоже смотрит подозрительно, когда приходит его забирать, и трогает лоб, и он ей говорит заготовленное: — Я сейчас столько носился! Мы в догонялки играли, — и тогда она смеется и говорит, что по нему заметно, аж жаром пышет, как от печки, и потом помогает ему собраться, потому что он не может сам застегнуть пуговицы непослушными пальцами и вообще как будто разучился делать сразу всё, что умел. Теть Лена сегодня не может остаться, и для разнообразия Игорь этому рад. Никто не следит, чтобы он поужинал, это раз; два — он может сам полечиться. До аптечки ему не достать, но в шкафу есть мед и он съедает аж две полных ложки (ужасная гадость), а потом долго держит руки под горячей водой — вообще-то, правильно греть ноги, но он не может набрать столько воды в тазик, он получается сильно тяжелый. Когда папа приходит, Игорь уже в постели под одеялом («я-такой-теплый-потому-что-лежал-и-согрелся»), и когда папа спрашивает, почему так рано, он почти не врет, когда отвечает: — Чтобы поскорее наступило завтра. Мы же завтра пойдем гулять? — Пойдем, конечно, я же обещал, — заверяет папа, поглаживая его по плечу через одеяло. — Что у нас в планах, ну-ка, напомни? — Ледовые скульптуры, потом горка, потом снеговик, — считает Игорь, загибая для надежности пальцы. — Вот как много! — удивляется папа, и Игорь начинает волноваться немного сильнее. — А мы всё успеем? — Думаю, да. Сначала поедем посмотрим скульптуры, там ты еще покатаешься на горке, потом слепим снеговика в парке, а потом домой. — Хорошо, — осторожно соглашается Игорь. Все-таки папа большой молодец, он хорошо умеет все планировать, и если обещает, что всё успеют в один день, то успеют обязательно. Как тогда, когда папа обещал, что они сходят в цирк, в парк аттракционов и в кино (скопилось за лето), и они успели почти везде, кроме кино, но там Игорь был сам виноват, потому что уснул в машине, и папа не стал его будить и повез домой... У Игоря что-то сжимается внутри, а потом он пытается сглотнуть, но у него не выходит, и из груди вырывается чудовищный, громкий, на карканье похожий кашель — такой, что, кажется, из горла сейчас выскочит трахея (Игорь видел её в энциклопедии, нарисованную рядом с шеей, и хорошо запомнил картинку). Он долго не может перестать, а потом еще долго хрипло дышит, и папа все это время взволнованно гладит его по взмокшей спине, и еще немного после, даже когда он начинает дышать спокойно и почти уже не дрожит. — Игорёк, что такое? Ты заболел? — спрашивает он (спрашивает самое страшное, что можно спросить, когда осталось ноль дней до того, как они пойдут кататься с горки и лепить снеговика!). Игорь мотает головой (и от этого всё страшно плывет перед глазами). — Нет! Я просто подавился! Сглотнул и ам, — он кривляется, показывая, как противная слюна отправляется не в то горло. — Ты знаешь, что у нас трубки для дыхания и для глотания вот так соединяются? Поэтому нельзя давать маленьким детям всякие бусины! Они их могут проглотить, закупорить себе дыхательные... штуки... и умереть! На длинную речь уходят все силы, он почти падает в подушку, и ужасно радуется, что не нужно будет больше вставать аж до самого утра. — Ну, как скажешь, — папа смотрит подозрительно, но все-таки целует его в висок, потом выключает настольную лампу, поправляет одеяло и выходит, пожелав из дверного проема доброй ночи. Доброй ночи не выходит: Игоря еще несколько раз будят приступы кашля. Но это хорошо, что будят, потому что он переворачивается на живот и кашляет в подушку. Папа говорил, так делают глушители из подручных средств: если в подушку, то бах и почти не слышно. Вот и Игоря почти не слышно, он потом долго вслушивается в шорохи в квартире, но там только урчит, как обычно, старенький холодильник, и слышно, как работает телевизор, может, у соседей, или это папа решил посмотреть на ночь (но только бы не засиживался допоздна, им нужно рано встать и сделать много дел, и вечером еще посмотреть сказку!). Спится из-за этого тоже беспокойно, всё кажется, что он куда-то уже проспал и надо бежать-бежать-бежать... Папа будит его прямо ко вкусным запахам с кухни. Улыбается даже, и говорит с какой-то гордостью: — Видишь! Обещал же — выходной, всё у нас будет... — и тут же меняется в лице. — Игорёк, ты что? Игорь — ничего. Ему сидеть трудно, а папина ладонь такая холодная, что в дрожь бросает, так что он из-под неё выворачивается и слезает с кровати, нашарив тапочки. — Умываться пойду, — сипит он и сам себя почти не слышит. Не умывается, скорее, просто стоит, прислонившись к раковине, и снова дрожит, потому что очень холодно, так холодно, что даже страшно думать, чтобы выйти в мороз на улицу, но это ничего, он считает, снова загибая пальцы: надену трусы, колготки, теплые гамашики, носочки, потом теплые носочки, потом сверху ватные штаны, и еще рубашки и свитера (считать так далеко тяжело), это будет много и очень тепло, и дрожь прекратится. Папа на кухне раскладывает по тарелкам яичницу и сосиски и смотрит на Игоря совсем взволнованно, когда он заходит, кренясь немного к стенке (потому что кажется, что можно упасть, если не трогать её время от времени рукой). — Э, брат, что-то ты совсем плох. Давай-ка мы повременим с прогулками и посидим денек дома? Самое! Страшное! Игорь мотает головой отчаянно, уже чувствуя подступающие слезы — а плакать точно нельзя, он же не маленький какой-то! — Я нормально! Просто не очень выспался. Я сейчас покушаю и мне совсем хорошо станет, ладно? Еда не лезет, он еле-еле заставляет себя проглотить маленький кусочек, и горло после этого так болит и так мерзко сжимается, как будто его душат. Он запивает чаем, чувствует себя чуть-чуть лучше и на этом усилии плетется обратно в спальню. Кровать... совсем чуть-чуть полежать... нет, надо одеваться, он и так затягивает все утро. Вдруг они не успеют из-за этого со снеговиком, как тогда с кино? Приходится немного постоять, прижимаясь к шкафу лбом, потом он достает колготки и гамашики, а на ватные штаны его уже не хватает, но в гамашах становится так жарко, что это, наверное, уже и не важно. Папа не так строго, как теть Лена, следит, чтобы он был одет по погоде, может, и не заметит. — Игорёк... — снова заглядывает папа, и Игорь кричит (правда, взаправдашне кричит! только плохо слышно из-за того, как сел голос): — УХОДИ, я сам! Я-сам в гамашах и свитере наизнанку устало садится на лавочку в прихожей. Валенки надевать тяжело, хотя и легче, чем на шерстяной носок; в какой-то момент он понимает, что еще чуть и заплачет, и тут папа садится перед ним и встревоженно заглядывает в лицо. — Игорёк. Что такое? — Ва-валеночки не могу надеть, — плаксиво жалуется Игорь, неожиданно для себя самого, и чувствует себя чудовищно маленьким, слабым и глупым: он же большой и умеет всё сам, ну почему так? — Игорёк... ты очень, очень плохо выглядишь. Мы с тобой никуда не пойдем, — качает головой папа. — Тебя и из постели-то не стоило выпускать... — Нет! — взвивается Игорь. — Нет, я себя хорошо чувствую! Ничего не болит! Пойдем погуляем! У нас горка! И снеговик! — папа снова качает головой, Игорь узнает это строгое лицо, бесполезно спорить, когда папа такой, но он зачем-то пытается: — Давай не поедем скульптуры смотреть! Мы возле дома погуляем! Тут тоже есть снег! — Игорь, тебя ноги не держат. Мы идем раздеваться, — папа решительно поднимается на ноги. — Погуляем в другой раз, хорошо? — НЕ П-ПОГУЛЯЕМ! У Игоря от собственного крика закладывает уши, и тут же страшно дерет горло, и то ли от этого, то ли от обиды, а то ли от того, как перепутывается все в голове и хочется лечь, пусть даже прямо на пол, он начинает реветь. И так, ревя и даже немного икая, он растопыривает пальцы, показывая папе: — Осталось раз выходные, два выходные, три выходные, и закончится зима! А мы уже в прошлый раз не погуляли, в позапрошлый раз не погуляли, и в поза-позапогуляли, поза... поза-позапрошлый раз не погуляли! А следующая зима! Будет! ТОЛЬКО! ЧЕРЕЗ! ГОД! Он, кажется, не плачет уже даже, а воет — во все горло и с ужасными пузырями из соплей, которые лезут и лезут из носа; и папа, наверное, будет очень сердиться, потому что Игорь так не ревел очень давно, с тех пор, когда еще мама дома была, и он давно уже не такой маленький, чтобы устраивать истерики, просто потому что не получилось с папой погулять! Игорь большой и всё понимает, но нельзя же ждать снеговика еще ГОД! Это ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ МНОГО ВЫХОДНЫХ! Он продолжает рыдать, даже когда папа берет его на руки — и даже думает повырываться и все-таки натянуть валеночки, как будто это может помочь, но вместо этого бессильно обмякает и терпит, пока папа носит его на руках туда-сюда, как маленького, и гладит по спине. В свитере ужасно жарко, только Игоря почему-то все равно трясет от страшного холода, и от всего этого ему так плохо, и так ужасно понимать, что папа, кажется, прав, и никакого снеговика, и никакой горки сегодня не будет, а значит, не будет вообще... — Тише, тише, — шепчет папа, — ну, хороший мой, пойдем умоемся? И посморкаем носопырку, тебе сразу лучше станет... Лучше уже не станет, думает Игорь обреченно. Но от прохладной воды на лице чуть лучше все-таки делается. Потом папа стягивает с него свитер и другую одежду, и все отправляет в тазик к грязному, потому что она потная, как будто Игорь в ней в баню сходил. Игоря папа несет на руках до спальни. — Ты сейчас тут посидишь совсем немножечко, — говорит папа уверенно, но очень ласково. — Я посмотрю, что у нас есть в аптечке, и вернусь. Хорошо? Игорь несчастно кивает. — А гулять не пойдем? — голос снова почти не слышно, видимо, он слишком наплакался. Папа вздыхает и берет обе его ладошки в одну свою большую, и крепко сжимает. — Сегодня нет, брат. Сегодня тебе нужно лежать и лечиться, чтобы поправиться. Но я тебе обещаю, что в следующий выходной мы обязательно сходим и на горку, и снеговика лепить, — у Игоря начинают капать слезы уже на слове «обещаю», и папа это замечает, конечно, и начинает их второй рукой утирать. — Ну, брат, только не сырость снова! Я тебе обещаю, я железно обещаю, всё будет, ладно? — А как же работа, — сипит Игорь, слегка растерянный таким оборотом: но железно, но два выходных подряд? — Так не бывает, чтобы был выходной одну неделю и потом сразу следующую... — На этот раз будет. Будет, Игорёк, я обещаю, я попрошу у начальства, чтобы меня точно-точно не дергали. — У начальства? — У начальства, — кивает папа серьезно. — Приду к самому большому начальнику и скажу: мне нужно с сыном снеговика лепить, чтобы никаких вот этих вот! И мне еще большую печать поставят. Ага? — А самый большой начальник это кто? Это прям генерал? — переспрашивает Игорь, немного оживляясь (потому что если генерал, то это уже серьезно). — Прям генерал, конечно. Ну, если прям генерал, то наверное и правда может случиться такое невозможное. Игорь тихонечко, сонно зевает — лечь хочется очень страшно. — А у генерала сколько звездочек? — Четыре. — Четыре... — он считает, снова на пальцах. Раз, два. Много. Больше, чем у папы. — А тебе долго до генерала служить? — Долго, Игорёк. — А почему ты еще не генерал, если ты лучше всех работаешь, и даже без выходных? Папа странно кряхтит, вздыхает и чмокает Игоря в лоб. — Это не так работает, сынок. Подрастешь — узнаешь. Ты... жди меня и не засыпай, ладно? Нужно хотя бы померить температуру... Игорь кивает и честно старается не уснуть, но все равно клюет потихонечку носом, и когда голова начинает свешиваться на грудь — сладко мечтает, что однажды папа станет генералом, и у него будут все выходные в мире, с большой печатью самого главного начальника, и можно будет делать прям всё. Даже снеговиков.
Отношение автора к критике
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.