Лаванья...

Ночь...Я люблю это время, в эту пору весь город становится неестественно мертвым, хоть это и иллюзии. Город кишит бражниками и куртизанками, коим доставляет удовольствие самозабвенно возиться в грязи уличных ресторанов, давиться до боли знакомым им едким и приторным запахом грешницы-похоти... А пьяницы находят приток умиления и успокоения в полупрозрачном сосуде терпкого яда. ДРЯНЬ! На туманных мостовых, весьма пыльных, бродит разный народ. Влюбленные, они считают ночь чем-то приятным и будоражащим, ведь в эти погожие сумерки можно смело сломать оковы, удариться в "любовь" с головой, не всегда ясной, они могут безвольно сидеть на приютившей их скамейке в парке, в парке мечт и желаний. Могут по-юношески, глядя в небеса, приобнять друг друга, еще немного робко, но с такой страстной нежностью, которая заставляет людей оборачиваться в смущении. Они могут все, правда, так видится только им... А есть на улицах такие, как я...Я бруха и мне стыдно за это, мне шестнадцать, силы я получила два года назад, и нам уже как два года ввели комендантский час, нас ненавидят, вы знаете. Помните, когда бруха из Канделярии сожгла толпу местных? Это была Джули. Об этом все слышали, вы тоже должны были...С тех пор моя и так не вкусная жизнь наполнилась чернявым оттенком ненависти, но есть то, что не отстирать с моей биографии...Я - воровка, бруха и к тому же воровка, убийственное комбо... Когда Джули было тринадцать, мне было девять. Она приходила к нам каждый вечер, приносила паэлью, сделанную ее отцом, он превосходно готовил, был добр и щедр, а ее мать - ангел, она украдкой глядела на меня ехидным взглядом, маня к себе и вручая мне добрый сверточек креветок, когда наши семьи собирались на совместный ужин. Через год Джули стала брухой, все шло гладко, но четыре года спустя ее переклинило и... она сожгла толпу, толпу людей, людей!...Последнее, что она крикнула, прежде чем сбежать: "Я знаю правду, она жива, сестра Альенде жива!" Я ничего не понимаю...