Вспоминая прошлое, я невольно желаю лишить себя будущего.

Лазарет. Он узнавал этот запах смерти и разложения. Чувствовал привкус боли. До ужаса твердая лавка, отсутствие возможности шевелить кистями рук из-за перевязки, холодная тряпка на лбу, вата во рту, снятая рубаха и сапоги дабы спасти от жара. Вот и вся медицина. Вот и вся помощь. Это не нежелание, это отсутствие возможности оказать должное внимание каждому нуждающемуся. Помочь надо всем, но не всем это помогает, и не всем этого достаточно. Он открыл глаза, приходя в себя. Светлый разум не совсем осознавал происходящее, отсутствие сна давало о себе знать: он почти ничего не помнил. — Воды? Взгляд пал на сидящего рядом мужчину, который явно находился тут далеко не пять минут. Лицо брюнета казалось знакомым. Острые черты и взгляд, который можно описать как… колкий? Скорее так. Шатен кивнул, приподнимаясь на локти, вытаскивая изо рта кровавую ватку. Привкус металла уже вызывал рвоту, хотелось поскорее избавиться от него. — Не суетись. Живой, да и радуйся. Думал, умрешь еще до того, как тебя донесу до госпиталя. Мужчина приподнес стакан к губам Прайса, помогая тому отпить. Впервые Мерфи почувствовал себя настолько беспомощным. Даже во время падения была хоть какая-то надежда на будущее. Сейчас же слово «будущее» вызывало у него лишь пелену перед глазами. Хотя он помнил, что его ждут дома, почему-то будучи уверенным в верности возлюбленной. Эта самая уверенность и убеждение в человеческой (и не только) прелести, любовь, была заложена в ангельской сущности изначально. Поэтому падшим надо было упорно избавляться от этой «дурной» привычки. Суть в том, что Прайс чувствовал эту проблему. Он знал, что главные беды в нем самом, знал, что жизнь повернулась бы иначе, если бы он мог сказать «нет» вовремя, если бы он реально понимал, что хорошие далеко не все, а солнечный свет проникает в окно потолка вместе со снежной метелью холодного ветра прошл… стоп… все хорошо?.. что за бред?.. Шатен уставился в одну точку, медленно закрывая глаза. Осознание бреда сопроводилось колкой болью в районе черепной коробки, после которой Прайс зажмурился, понимая, что его буквально сломали. Контузия. Сердце сжалось, а горло перехватило желание заорать во весь голос, но в итоге тело выдало лишь солёные слезы уставших от всего этого безумия глаз. Он не ведержал. Лицо изменилось в выражении безмолвной истерики совокупности всех вышеупомянутых факторов. Собеседник вздохнул. Он предполагал такую реакцию, но что-то говорить в этот момент явно было лишним. Стоило переждать. Поэтому он и не очень одобрял эмоции. Считал, что на них люди тратят слишком много своего времени. Слезы смешались с истерическим смехом сквозь зубы. Сон не мог быть таким реалистичным, а реальность такой нереальной. Мёрфи смешило это. В этот момент в голове всплывало много вопросов и фраз. Обидных и бессмысленных. Но один вопрос совершенно не давал покоя: «Почему он помогает?» Забавно, что буквально в тот же самый момент собеседник ответил на него, возможно, желая отвлечь от самопоедания и истерики: — Ты единственный остался из тех, кого я знаю. Один отряд, человек много, но тебя я запомнил. Взгляд особенный: ты почему-то щуришься время от времени. Вроде и зрение нормальное, стреляешь очень метко. Так и не понял причины. Прайс задумался, пытаясь успокоить буйство нервов. Ведь действительно данная черта присутствовала в нем. Почему-то осознание пришло только сейчас. Как жаль, что поддержать разговор он не мог физически, а "пыкать" и "мыкать" не было особого желания. Собеседник ухмыльнулся удачному плану. Нянька из него бы вышла прекрасная. — Поэтому и запомнил. Помог, потому что вроде бы знакомый, свой человек все-таки. О тебе слухи ходили разные. Почти все говорили, что умер. Так что считай, что первую причину помощи назвал. А вторая… хм… привычка. Шатен приподнял одну бровь, как бы узнавая суть, тем самым сообщая, что этот своеобразный монолог-диалог ему интересен. — Не люблю рассказывать о себе. Меньшая вероятность попасть в нежелаемую ситуацию. Эта фраза не могла не удивить Мерфи. Вроде бы кроме него их никто не слышал, а как-то вредить собеседнику он не собирался. — Тебя кто-нибудь ждет?.. Такие резкие скачки с темы на тему казались странноватыми, но Прайс скидывал все на особенности характера собеседника. Кивок. — Девушка?.. Мда. Не торопился бы я домой на твоем месте. Бессмысленная романтизация отношений ни к чему хорошему никого ещё не приводила. Вряд ли она могла выдержать несколько лет. К тому же… прости, но мало кто будет счастлив встретить человека твоего состояния. Прайс не сводил взгляда с того. Его возмущал этот монолог. Он был абсолютно уверен в обратном, а какие-то пятиминутные одноразовые знакомые не должны были лезть в его жизнь. Полный абсурд и наглость. Глаза снова сщурились, а челюсть сжалась в небольшом порыве злости. Усмешка. — Когда-нибудь я разберусь в этом взгляде. Он протянул руку к забинтованной кисти Прайса, аккуратно пожимая ее: — Лаки.