ID работы: 12216337

Эпитафия: post scriptum

Джен
NC-17
Завершён
40
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
3 страницы, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Разрешено с указанием автора и ссылки на оригинал
Поделиться:
Награды от читателей:
40 Нравится 0 Отзывы 0 В сборник Скачать

Предисловие в конце

Настройки текста
Фюрер отложил ручку, на ощупь выхватил пистолет и откинувшись в таком чересчур мягком для такого монстра как он кресле приготовился совершить то, чего он хотел, в чем нуждался и чего был достоин. Качаясь в кресле, будто бы дразня сам себя, он то подносил ствол к лицу, то отводил. Нет, ему вполне хватало решительности сделать это хоть в ту же секунду, как он взял в руку пистолет. Однако он все ещё думал: «Поступаю ли я правильно?» Впервые Гейдрих засомневался. Никогда ранее, отдавая приказы, что стоили жизни сотням и тысячам людей он не думал. Не думал о правильности поступков, о ложности его идеалов, о том, заслуживает-ли то кого он убивает росчерком ручки такой участи. Лишь сейчас он задумался, мог бы он искупить свои грехи при жизни, не пуская пулю себе в лоб? Но нет, помимо своей прагматичной безжалостности и циничной черствости мясник обладал еще и непробиваемым идиотизмом. Чтобы пробить стену его невежественной глупости, и заставить его усомнится в своих идеалах, реальности пришлось два раза со всей силы шибануть ему по голове гражданской войной. И даже сейчас, когда фюрер прозрел, он не мог оставить мысли: «Сколько немцев… нет, сколько людей заплатили своими жизнями за мою глупость». Гейдрих был так слеп, что пелена фанатизма не позволяла ему увидеть противоречия даже в самом себе. Сколько бы он не пытался заретушировать собственную память, сейчас он уже не мог уйти от этого факта - все, что он так призирал: алчность, лицемерие, хождение по головам и карьеризм, не пришли к нему во время войны СС. Он не смог бы их так мастерский применить, если бы делал все это впервые. О-о нет, он всегда был карьеристом, фанатичным и идеалистичным, но все-же карьеристом. Он умело жонглировал своими личными целями и предлогами о «защите отечества» или «эффективности исполнения». Так он вводил заблуждение всех вокруг, скрывая свою жажду власти за патриотизмом и альтруизмом. Он тасовал свои цели с общественными так искусно, что в какой-то момент увлеченный этим действием он и сам упустил момент, когда это перестало быть фальш тасовкой. Разве раде высшего блага Гейдрих накатывал многостраничные отчеты о некомпетентности фон Нейрата ? Нет, он всегда был жаден до власти, вопреки своему мнимому спартанизму, ему не просто не хватало необходимого минимума, он жаждал максимума, даже если это пойдет ему во вред. Вот и тогда, когда он смог стать наместником Гиммлера в рейхе он взял в свои руки власть над всей структурой сс к востоку от Нанцига. Тогда он откусил кусок который просто не мог проглотить. И потеряв бдительность стал марионеткой короля теней из Бургундии. И к чему это его привело… Он еще раз выглянул в окно. Какая-то драка между ребятней происходила на улице. Даже сейчас в немцах не было единства. Даже сейчас, после того как Гейдрих по частям своими руками собрал её, те трещины, что когда-то её разломили и не думали срастаться. Вот к драке присоединился третий малец, затем еще один. Они не делились на враждующие группы. Каждый дрался сам за себя и против всех. Гейдрих подумал, что это именно то, от чего всего в одном шаге стояла германия. Каждый из тех, кого он собрал для борьбы с Гиммером имел свои собственные цели и идеалы, часто противоречащие целям и идеалам других. Но они не исчезли, они лишь временно сплотились чтобы противостоять тому, чьи цели противоречили им всем. И теперь, когда общий враг повержен, а фюрер вот-вот перестанет удерживать их, над германией вновь завоет холодный ветер, что перерастёт в кровавый вихрь. «Быть может, есть шанс? – Подумал Гейдрих. – Хотя может так даже будет лучше?». Какая-то его часть хотела завопить: «что значит лучше?», но все-же даже эта, не понимающая блага часть, оставалась долей единого и неделимого целого разума бестии. Он потерял веру в национал-социализм, и этим грязным идеям варваров был верен лишь небольшой осколок былого пуританина-спартаниста, прячущийся где-то в закоулках разума Гейдриха. Быть может анархия и смерть, что наступят через несколько часов, когда его тело обнаружат, смогут в течении нескольких лет искупить в глазах людей вину немцев, мнимую вину всех германцев до единого. Сам Гейдрих знал, что большинство людей столь же злы и невежественны как он когда-то. И все те неисчислимые беды, что германия принесла человечеству они непременно поставят в вину не умершему уже как несколько лет старику, и не его приспешникам, а всем немцам до единого. Они не будут неправы полностью, ведь Гитлер не появился из неоткуда, и уж тем более не пришел бы к власти без поддержки со стороны населения. Однако спустя четверть века гонения на немцев за поднятие Гитлера была тем же самым, что и гонение на евреев за распятие Христа. Гейдриха такая мысль вновь выбила из колеи. С тех пор как он отправлялся на переговоры с детьми Спартака в Кёнигсберг, мясник не мог перестать думать о Евреях. Он руководил «окончательным решением», и он же был… Евреем?! Во времена начала своей карьеры к нему успел привязаться этот неприятный слух. Он потратил немало усилий на то, чтобы стереть его со своей репутации. Корни этой истории росли из самого детства Рейнхарда. Его били в младших классах, называли евреем. Он вступил в антисемитскую организацию, кажется только, чтобы доказать, что он вовсе не еврей. Так или иначе он не был уверен, помутненное сознание выбирало отдельные куски его жизни, и он уже и сам запутался. Муть и вихрь в голове… Боль в затылке… Кажется последствие вчерашней попойки. Похмелье, а может он и до си пор пьян. Фюрер, а тогда еще только начальник гестапо входит в родной дом. Внутри никого, он подходит к зеркалу – прихорашивается. В отличии от некоторых членов нацисткой верхушки он действительно был высоким, стройным, атлетичным, белокурым и голубоглазым образцом нордической красоты, сошедшим точно со страниц партийной газеты. Но тут сквозь мутную пелену в зеркале он видит что-то неправильное, что-то больное и отвратное. Он выхватывает из кобуры пистолет и делает выстрел прямо в зеркало, под звон разлетающихся осколков он истерично и лихорадочно, словно умалишенный выкрикивает: «Жид! Мерзкий жид! Сдохни, сдохни жидовская мразь!» Он делает ещё один выстрел и кажется наконец к нему возвращается рассудок… Гейдрих взглянул на свою вытинутую руку, в которй лежал пистолет. Он с удивлением обнаружил, что точным попаданием разбил зеркало на другом конце своего кабинета. В его голове все было настолько перепутано, что он уже и не пытался понять, произошел ли тот неприятный случай на самом деле, или это всего лишь плод его воспалённого воображения. Бестии подумалось, что он должно быть совсем сошел с ума. Гейдрих сдавленно рассмеялся, кажется он совсем потерял ощущение реальности. Он уже не мог ответить сколько ему лет: 8, 34, 64 или 80. - Да Рейнхард, ты определенно безвозвратно сбрендил! – негромко, но весьма истерично воскликнул мясник и издал очередной нервный смешок. Отдышавшись он взял бутылку шнапса и сделал несколько жадных глотков. Пьянящая жидкость обожгла его пищевод и острой иглой вонзилась в и без того уже совершенно нездоровое сознание. Гейдрих опустил взгляд под стол и попытался сосчитать бутылки. На восьмой или девятой он непременно сбивался, хотя на вскидку понимал, что там лежит по меньшей мере в два раза больше насчитанного им количества, и все это конечно, не считая тех бутылок которые Рейнхард в припадке разбил. Он уже посмотрел вниз, пришло время поднять взгляд к небу. Но с неба на людей смотрит бог, а Гейдрих взора бога недостоин, потому, поднимать взгляд он осмеливался только в помещении, где путь к небу ему преграждал потолок. Он не боялся бога, и, наверное, даже не стыдился перед ним. Ему было стыдно перед кем угодно, но не перед всевышним. Некогда порядочный и примерный католик, сейчас Гейдрих если и верил в бога, то только как такого-же, как и он сам неуравновешенного психопата-алкоголика, желающего убить себя. И боясь взглянуть на небо, Гейдрих страшился не увидеть осуждающий взор или разгневать господа, он не боялся Ницшеанской бездны, что непременно заглянет в него. Никак нет. Он боялся увидеть на небе свое отражение, боялся подумать, что кто-то подобный ему может быть там и существовать над человечеством. Он уже и так потерял счет времени и еле ориентировался в пространстве, выпивка наверняка усугубила бы эффект, особенно через некоторое время, ведь подобные истеричные приступы у него всегда сменялись дичайшими головными болями. В прочем сейчас это не имело большого значения. До похмелья он все равно не доживет. «Да уж… - поразмыслил значительно повеселевший Гейдрих, - думаю анархия — это действительно лучше, чем власть сошедшего с ума эсэсовца, ведь так?». Не дожидаясь ответа от самого себя Гейдрих наконец приставил к виску пистолет и… снова расхохотался, он только, что ели сдерживал слезы записывая последнее письмо своей жене, а сейчас смеялся, смеялся сам не зная почему. Толи потому, что явно не умел пить, толи потому, что нашел в смехе какую-то долю утешения в этой нелегкой ситуации, а быть может потому, что он сошел с ума. Вот так по щелчку пальцев он слетел с катушек. Пару минут назад он пожирал сам себя изнутри и думал о боли, что предстоит людям после его смерти, а сейчас надрывает горло от смеха. «Глупость. Право, какая глупость». И раздался выстрел.
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.