Шёл 872-й день блокады

Московский уже несколько часов просто молча сидел в своих покоях, уже, наверно, в сотый раз пробегая глазами по одной и той же строчке приказа Петра Великого. Того самого приказа от 19 мая 1712 года, согласно которому Москва, кажется, навсегда лишался статуса столицы Русского царства. И как бы Московский не брыкался, как бы плохо не относился к юному Санкт-Петербургу, как бы не игнорировал этот факт, продолжая выполнять свои обязанности, Пётр Алексеевич остался непреклонен, и этот... юнец прочно закрепился на новом месте. Может Архангельск и смирился с тем, что он больше не главный порт страны, а вот Москва со своим новым положением считаться не хотел. Он не для этого столько боролся. И сейчас отступать не собирается... Ядовито усмехнувшись от собственных мыслей, тепло которых растекалось по всему телу, Московский мягко обхватил бледными пальцами кубок, доверху наполненный красной, почти рубиновой жидкостью, и аккуратно, пытаясь не выплеснуть даже капли, поднёс его к губам, жадно прильнув к напитку. Через какие-то пару минут кубок был опустошён полностью и с диким грохотом поставлен на место, отчего чернильница, что стояла рядом невольно подпрыгнула и не удержав равновесия опрокинулась набок, вылив всё густое, тёмное содержимое на стол, пачкая деревянную поверхность. Его уже не совсем трезвые мысли о скором воцарении бестактно прервали. И нет, не стуком, как обычно, а нагло ворвавшись в покои, не удосужившись даже спросить разрешения... Ну как «нагло ворвавшись»? Так показалось самому Михаилу. Точнее, так додумал сам Михаил Юрьевич. На самом деле дверь не очень-то и сильно толкнули снаружи, и она с тихим, противным скрипом открылась, давая наконец лучам света коридора пройти в «тёмное царство» Московского. Прищурившись, Михаил попытался рассмотреть своего названного гостя, остановившегося в дверях, однако глаза, отвыкшие за это время от яркого света, отказывались что-либо разобрать в этом тёмном силуэте. Да и опьяневший разум сейчас отказывался работать в полную силу, поддавшись губительному действу алкоголя, что так и норовил попутать все мысли в оттяжелевшей голове. Гость нахмурился и прошёл в покои, тонкими пальцами подцепив ручку двери и захлопнув её. Под молчаливый, но заинтересованный взгляд Московского гость прошёл к огромному окну, которое, несмотря на день, было до сих пор закрыто плотной, огромной шторой. Отдернув ткань в сторону, Романов осветил свою личность с нужной стороны, и Москва наконец смог разобрать в силуэте того, из-за кого он сейчас пребывал в таком состоянии. —Аа, это Вы... наша дорогая столица...—пьяно усмехнулся Московский и потянулся за тёмной бутылкой с вином, что стояла на углу стола, за которым сейчас и сидел Михаил.—Санкт-Петербург... Как вы поживаете, друг мой?—довольно весело промолвил он и медленно, рванными движениями покинул своё место, провожаемый внимательным взглядом Питера.—Не хотите присоединиться к моему скромному празднеству? Будьте любезны, примите моё предложение, раз почтили меня своим присутствием...—льстиво протянул Михаил, непонятно откуда выудив ещё один кубок, и вернулся на место, поставив вторую ёмкость на стол рядом со своей, однако, сколько бы он не ждал ответа от грозно смотрящего на него Александра Петровича, его не последовало, отчего бывшая столица заметно нахмурился.—Что? Не хотите опускать до столь низкого уровня, которого я достиг? Тогда предлагаю Вам закрыть штору и уйти прочь из моих покоев, дабы не портить настроение нам обоим Вашим присутствием.—ядовито ухмыльнулся парень и вновь плеснул вина в свой кубок, видимо, не жалея не содержимого бутылки, не себя. —И не подумаю.—холодно ответил Санкт-Петербург и, смерив пьяного Мишу, который лишь что-то молча обдумывал с ненавидящим взглядом, сделал пару медленных, растянутых шагов, задумчиво осматривая чужие покои. —Может ты и главный во всей империи, но здесь ты свои правила устанавливать точно не будешь. Закрой штору и проваливай отсюда.—сильно понизив голос, угрожающе проговорил Михаил, исподлобья смотря на столь ненавидимого им человека, и вновь замолчал, ожидая действий Питера. «Юнец» лишь как-то криво усмехается, словно насмешливо улыбается, и медленно подходит к столу, встав напротив Михаила. Оперевшись руками о деревянную поверхность, он чуть наклонился, смотря сверху вниз и заглядывая Москве чуть ли не в самую душу, насильно заставляя не чужие глаза не отводить взгляда. —Кончай с этим, Московский...—чуть прикрыв глаза, холодно, с хрипотцой проговаривает Петербург и резко выпрямляется, дабы не дать своему носу встретиться с чужим лицом, ибо его собеседник резко подскакивает с места, моментально сравняв их на уровне глаз. —Проваливай, тебе здесь не рады.—уже не сдерживая себя, рычит Михаил, невольно отмечая, что перед ним не тот сопливый мальчишка, горько оплакивающий смерть основателя, а статный, гордый парень, точно знающий себе цену. А ведь всего три года прошло...—Последний раз предупреждаю, Питер... —Нет.—ровным тоном,совсем равнодушно отвечает Петербург и не успевает отпрянуть вновь, из-за чего Москва всё уже успевает схватить его за грудки, крепко вцепившись в камзол и рубашку, и приблизить его к себе неимоверно близко. —Тогда я сам удостоюсь чести выпроводить тебя.—проговорил Михаил и хотел было уже тряхнуть свою жертву, словно маленького котёнка, однако почувствовал как чужая, холодная рука легла на шею, обхватывая её пальцами, угрожая придушить —Я с хорошей вестью, Московский.—холодно кинул Петербург, всё ещё смотря своему собеседнику в глаза, тем самым сохраняя напряжение между ними на самом высоком уровне и невольно думает о том, что если бы не стол, разделяющий их, они бы уже давно бы сцепились. —Зато я с плохой.—рыкнул Москва и, будто бы прочитав чужие мысль, дёрнул того в сторону, отводя их обоих от этого несчастного стола, и вновь почувствовал чужую руку на шее, только уже вторую. —Ну давай... Ударь. Проверь, чему я научился за эти годы.—с вызовом бросил Санкт-Петербург, видимо, войдя в кураж и хищно улыбнулся, сильнее вдавливая тонкие пальцы в чужую кожу. —Что ты хотел? Зачем пришёл?—стараясь держать свой пьяный язык в узде, проговорил Московский, пытаясь незаметно ослабить хватку правой руки. —Ты пьян, уверен, что сможешь адекватно отреагировать?—от Александра следует новая насмешка, а Москва, готовившись к этому, делает резкий выпад рукой практически перед лицом своего собеседника, однако, из-за действия алкоголя, удар получается не столь хорошим, как хотелось бы, и в ответ сразу прилетает довольно сильный удар в челюсть от Романова. Словно по заказу, Московский с закрытыми от внезапной боли глазами пятится назад и, запутавшись в собственных ногах, падает прямиком на свой стул. Санкт-Петербург вновь опирается на стол и наклоняется к ошарашеному Московскому, резким взмахом руки снося наполненный вином кубок со стола. Михаил поднимает на него злобный, но уже не такой помутневший взгляд, и внимательно смотрит на своего собеседника, ожидая что же тот все-таки ему скажет. —Вот, Михаил Юрьевич...—положив на стол довольно большую кипу бумаги, вежливо начал Романов и подвинул её к Московскому под его непонимающий взгляд.—Теперь Сенат, Верховный Тайный совет, умирающий российский флот, Шлезвиг, Австрия, отход от петровского наследия, перевороты, дворянство... Это всё ваши проблемы. Ваши. —О чем это ты?—непонимающе спросил Михаил, взяв в руки первый документ и внимательно вчитываясь в его строки. —Наш дорогой император, Пётр II Алексеевич, переносит столицу из Санкт-Петербурга обратно в Москву. Ликуйте, Михаил Юрьевич.—холодно произнёс Питер и молча покинул московские покои, не дожидаясь никакого ответа от новой-старой столицы.

***

1730 год

—Питер... Питер. Открой сейчас же!—беспощадно дергая ручку, каким-то угрожающим тоном требовал Московский, не забывая прислушиваться к шагам за дверью, которых, к его недовольству даже и не было.—Я сейчас вскрою эту чёртову дверь, ты меня знаешь...—посмотрев по сторонам, дабы никого не смущать таким поведением, тихо пригрозил Москва, не забывая переодически постукивать по деревянной поверхности покрасневшими костяшками.—Романов, черт бы тебя пробрал...—договорить ругательство, которое за доли секунды он успел продумать так, что хватило бы на целую тираду, он так и не успел, ибо дверь скрипнула и отворилась. —Чего тебе, Московский.—недовольно спросил, Саша, подперев косяк плечом и с каким-то презрением смотря на своего незваного, да и нежданного гостя.—Давай быстрее, у меня вообще-то тоже работа есть. Императрица объявила о возобновлении учений на Балтике и... —Да плевать я хотел на ваши учения.—насмешливо проговорил Москва, тоже показательно встав в ту же позу, что и Александр, дабы поболе побесить его.—Но про императрицу ты правильно подумал. Собирайся. Мы идём к ней. —Ещё чего?—выгнув бровь, скептически спросил Петербург и уже было схватился за ручку двери, дабы зайти в свои покои и забыть об этом, однако его руку смогли перехватить.—Ты столица, ты и ходи по этим светским мероприятиям. Меня это не касается... —О нет, друг. Напрямую касается. Меня в новом императорском обществе не особо жалуют, так что мы с тобой идём на аудиенцию.—довольно весёлым голосом проговорил Московский и, потянув Питер на себя, он наконец смог полностью вытянуть того из комнаты и потащить за собой, несмотря на то, что тот активно сопротивлялся, упираясь всеми руками и ногами. —Отпусти меня. Не пойду. Мне это не надо. Я... Сдаюсь. Я не оправдал желаний Петра Алексеевича...—вот чего-чего, а таких слова Михаил не то что слышать, знать не хотел, тем более от Питера, который был вверен ему ещё Петром. —Что прости?—Москва вдруг резко останавливается, отчего Романов не успевает во время остановиться и врезается в него, однако это лишь даёт Московскому возможность схватить его за оба плеча и хорошенько так встряхнуть, приводя того, так сказать, в чувства.—Скажи, что мне послышалось...—Александр хотел уже было помотать головой, что мол, всё правильно ты услышал, однако Миша не позволил и этого.—Вот делай, что хочешь, но никогда, слышишь, никогда не сдавайся, понял?—с упрёком посмотрев на младшего, проговорил Миша и услышал, как Петербург невольно сглотнул.—Один раз дашь слабину и всё. Тебя просто сомнут, и спрашивать не будут кем ты был. Главное, кем ты после этого станешь, понял? Если бы каждый российский город сдался бы при монгольском иге, то что осталось бы от России? Ты об этом подумал? Тут война намечается, и что будет, если они дойдут до тебя, а ты просто сдашься? Подумай, что. Откроешь путь на всю остальную Россию, подвергая опасности всех остальных? Хочешь не дожить и до своего первого столетия, я правильно понимаю? Вообще забудь это слово и иди вперед. Поверь мне, Пётр Алексеевич бы тебя самый первый отчитал за такие слова. Так что мы сейчас сделаем?—хитро сверкнув глазами спросил Михаил, намекая на самый правильный ответ. —Пойдём к государыне и попросим её вернуть мой титул?—тихо пробормотал Санкт-Петербург, слегка потрясённый такой огромной, заумной тирадой со стороны такого человека, как Московский, однако то, что там говорилась чистой воды правда, это он точно признал и отрицать не стал. —Я не слышу.—звонко спросил Михаил, нахмуренно посмотрев на своего бывшего ученика, и сложил руки на груди, с укором смотря на парня. —Мы пойдём и получим мой титул обратно!—намного уверенней и жёстче повторил Романов и сам, не дожидаясь Москвы, схватил его за запястье и потянул в сторону зала, где государыня давала аудиенции.

***

Эту историю Ленинград частенько вспоминал. И в холодный 1941, когда по стране ударили невиданные тогда морозы, и в голодные 1942, 1943 и 1944 года, когда его город был полностью окупирован немецкими и финскими войсками, что перекрыли связь с «большой землёй» и не давали никакой надежды ни на наземные, ни на воздушные перевозки продовольствия. Да, Саша признаёт, сдаться хотелось. Иногда очень и очень сильно. Просто выйти к фашистам с поднятыми руками, только чтобто всё закончилось... Чтобы никогда больше не видеть обледенелые трупы, лежащие на занесенных снегом улицах города, никогда больше не видеть этих голодных, до ужаса похудевших людей, которые с величайшим трудом передвигались, чтобы сходить за обычным хлебом и водой... Хлебом... Саша никогда не думал, что так полюбит эту простую, незамысловатую выпечку. Хотя, когда желудок чуть ли не прилипает к рёбрам, прося еды, и этот кусочек жмыха со столярным клеем казался чем-то... Божественным. Ах да. Ещё же эти карточки. Никогда бы не видеть эти дрянные бумажки. Никогда.

Но все, в том числе и сам Саша, прекрасно понимали, что сдаться, это не спасение, а лишь отсрочка... для более мучительной участи.

И ленинградцы вновь начинали бороться. Вместе со своим городом.

27 января 1944 года

В очередной раз отдав какой-то беспризорной девочке свой хлеб, Ленинград медленно брёл по заснеженной улице города, раздумывая над тем, чем бы занять пустой желудок на оставшиеся сутки. На воду он уже не реагировал, лишь пытался выгнать и её, отчего Сашу постоянно тошнило, так что всё время пить только её не получится. Рвать бумажки? Слушать, как на востоке города идут бои? Или смотреть как медленно горит огонь в буржуйке? Что ж... «А ведь можно просто упасть и больше не мучиться...» С ужасающим спокойствием подумал Саша и тут же ударил себя тяжёлой, ослабевшей рукой

Вот делай, что хочешь, но никогда, слышишь, никогда не сдавайся, понял?

В голове вновь и вновь проскакивает голос Миши. С этого момента двести с лишним лет прошло, а самого Московского не видел его уже три года в связи с последними событиями, однако именно этот голос и не даёт просто взять и упасть, а заставляет идти и идти. На завод, на улицу, за хлебом, за водой... Странно только то, что Саша слышит голос Москвы совсем рядом и прямо сейчас. Слышит своё имя, слышит как Московский зовёт его... —Саш! Нахмурившись, он оборачивается и внимательно, до боли в глазах всматривается сквозь небольшую метель в тёмный силуэт, который что-то кричит и машет, кажется, именно Саше рукой, а потом и вовсе срывается на бег и бежит прямо к нему. Прямо к Ленинграду. —Миша?—тихо шепчет Александр, делая один, практически незаметный шаг вперёд, пытаясь разобрать в силуэте знакомые черты, которые стали вырисовываться всё отчётливей и отчётливей.—Миша... Миша!—срываясь на радостный крик, чуть ли не разрывая в кровь ослабевшее, а тому же ещё и простуженное горло, Ленинград, собирая последние силы в кулак тоже начинает бежать, путается в собственных, слабых от голода и холода ногах, чуть не падает, но бежит, бежит навстречу Московскому. Тот, конечно, настигает его быстрее и тут же подставляет руки падающему на последних шагах Саше, который лишь пытается, что сбивчиво сказать ему,не давая вдоволь лёгким насытиться кислородом. Московский, заключив друга, которого так давно не видел, в объятия, с ужасом осознаёт, что в это пальто, в котором Ленинград так любил ходить, вместиться ещё два таких исхудавших Саши, и беспомощно проводит по выступающим ребрам пальцами, что отчётливо чувствуются даже через ткань, после чего рьяно клянётся отомстить Берлину за всё и за всех. Саша не слушает или старается не слышать его проклятий в адрес ненавистного им немца и наконец, восстановив дыхание тихо, но гордо произносит: —Я выдержал, слышишь, я не сдался...