Чужеродный

“Я не думал что может произойти нечто такое что удивит меня в этой жизни, но то место куда меня отправил черный квадрат, - потрясающее”. Степа ступил на твердую поверхность постаревшего линолеума, частями отсутствующего, частями потертого. На месте квадрата уже стояло окно из которого неярко, из-за висевшего по ту сторону белья, жарило своими радиоактивными лучами солнце. Обезьянка бездушно глядела в стену. Ее черные кружочки и так не сильно жили, но в этот момент они действительно были мертвы, как и сама плюшевая обезьянка. Цвет ее синтетической шерсти стал немного ярче, но все такой же пыльный и тусклый. Совсем рядом, белая, покрытая черными пятнами собачонка сверкала своими оживленными, истертыми голубыми глазами, и глядела на Степу. Он жадно осматривал мрачную комнату, и не сразу заметил присутствие плюшевого далматинца, который преданно и терпеливо ждал внимания. В углу комнаты стоял буфет величественно склонивший свою мощь над комнатой. Столик с неряшливыми рисунками изображающими рукопашную коридорную бойню, или офисные проспекты небоскреба. Угол возле окна, на хрупком столике на алюминиевой ножке, занимал старый Сони Тринитрон, из-за которого никудышно выглядывала тонкая антенна, купленная на местном китайском рынке. Стены хвалились порванными и исцарапанными снизу обоями, а потолок светился белой, но уже пожившей штукатуркой. Посредине стены, напротив Тринитрона красовался небольшой хромающий, раскладной диванчик цвета кожи, с аморфными, светло-серыми пятнами по всей текстуре, на котором красовался леопардовый плед. Комната всеми своими коричнево-бурыми красками переносила куда-то в начало двухтысячных, и создавала ощущение ностальгии. Степа взглянул на собачонку виляющую своим бескостным хвостом. Радость на ее морде не пропадала ни на миг, и это было лишь особенностью вышивки, но, настроение выдавал хвост. Она неожиданно гавкнула не разрывая ниток в том месте, где должна была быть пасть. - А что с обезьянкой? - спросил Степа. - Какой обезьяной? Обезьяна тут только ты, и то, не сильно похож, - въедливо, но не обронив настроения, прорычал далматинец. - В хамстве вы с приматом не отличились. Вот с этой. - Степа указал на бездушный кусок ткани набитой ватой пальцем, - минуту назад она была живой, и говорила со мной. - Душа иссякла, - далматинец назойливо чесал свое ухо задней лапой, - все в мире равноправно. Она пожила, теперь я поживу. Степа смирился с неудовлетворительным ответом, и присел на кровать, обдавшая комнату невыносимым скрипом. Собака посмотрела на Степу, а он в свою очередь глядел на дверь, желая покинуть комнату. - Чего расселся? Пойдем. Вижу, нетерпеж посмотреть что там. - Там коридор. - Не правда. Собака сорвалась с места, собрала всю плюшевую силу в черепушке, быканула Степу в ногу и нахально направилась через нижнее отверстие в двери, которого ранее и не существовало. Степа недолго думал, и направился следом.