Хрустальная бабочка

Руки. Руки. Руки. Горячие, ледяные, обжигающие, болезненно сжимающие везде, где дотягивались. Что-то? кто-то? дергает его за волосы, а он даже закричать не может, только раскрывает рот в беззвучном, немом вскрике — его тут же наполняет что-то, что именно, он разобрать не может. Похоже на раскаленную смолу. Треск. Надсадный, надломленный, чернильная темнота вокруг не стала ни на йоту светлее, как бы юноша не озирался. Но что же тогда трещало? Взгляд упал на пол — вокруг него лежали осколки… которые были в крови. Но в чьей.? Рука… или, это все же были не руки..? но что это тогда было..? неожиданно сжала шею — до хруста, до боли. Он потянулся, чтобы оторвать руку, перекрывающую кислород, но… не смог. Сил не было вообще. Он и пальцем пошевелить не мог. Нет, не так. Он их не чувствовал вовсе. Догадка, страшная и неприятная, пронзила голову одновременно с просто обжигающей, ужасной болью в шее, горле и в уголках губ. Юноша попытался закрыть рот, но не смог — что-то мешало, что-то держало его беспомощно открытым. Против его воли. Что-то снова треснуло, а он даже посмотреть не мог, потому что руки (???) или сама кромешная пустота держали его в одном статичном положении. А он даже пошевелиться не мог. Конечность в волосах потянула ещё сильнее — у него из глаз покатились слезы, падая с щек на пол и стукаясь об него с забавным тоненьким звуком, подобным мраморным шарикам. Что..? Юноша дернулся было посмотреть, но щеку обожгло неожиданной хлесткой болью, возвращая его на место. Горло снова склеило чем-то раскаленным и вязким, что мешало дышать даже через нос. Он сейчас задохнется. Он снова попробовал кричать — связки не слушались, а по пищеводу в желудок стекали острые осколки, перемешанные со смолой. Но откуда осколки..? Он задергался в своих путах, изо всех сил, несмотря ни на что пытаясь выбраться — разрывая кожу, режась об осколки, которые сейчас, казалось, просто усеяли весь пол (?) пустоты, поблескивая тусклым голубоватым светом… …приятно. Руки, казалось, зашипели, с новой силой хватая его — оттягивая волосы с такой силой, что чуть ли не орывали со скальпом, щипая, выкручивая кожу до тёмных гематом и кровоподтеков, режа и разрывая ногтями… когтями до зияющих дыр во всем теле. Что-то с тонким звуком снова упало на пол, и он смог посмотреть в ту сторону, с хрустом поворачивая шею через силу. На полу лежала бабочка. Хрустальная. Он в ужасе распахнул глаза, потому что бабочка захлебывалась кровью. Но разве у бабочек есть кровь? Разве они могут захлебнуться? Разве-? «Ты же можешь,» — юноша резко развернулся, выворачивая руки до шарнирного скрипа и треска. Что-то стеклянное снова упало на пол, но он уже не обращал внимания, потому что хрустальный звон осколков слышался отовсюду. Неожиданно, изо рта и носа потекла кровь, из-за чего и он сам начал захлебываться. Стоп. …так бабочка… Это он сам..? — Изголодался, бабочка, — чей-то спокойный голос из воспоминаний пронзил пустоту. Он точно знал, чей. И точно знал, что последует за этим. — Нет… — он беззвучно прошептал, снова вскрикивая — звука не было, зато была обжигающая боль во всей левой половине тела. Но особенно болел шрам на левой же брови, где когда-то была штанга пирсинга, содранная во время той самой аварии. Юноша попытался вдохнуть — лёгкие заполнило горелой резиной и пластиком, бензином и кровью. От тошнотворной смеси запахов защипало глаза и замутило. Он бы упал прямо на осколки, если бы не руки, продолжающие раздирать его плоть. Он всхлипнул, слабо пытаясь уйти от конечностей, но безуспешно — сил не оставалось вовсе. Он заслужил это, не так ли? Он закрыл глаза, позволяя жидкому стеклу стекать по щекам и падать к остальным осколкам. Их собиралось слишком много — они кололи голые ноги, тут же приятно охлаждая исколотую, изрезанную кожу своей прохладой. Юноша поймал себя на том, что он хотел зарыться в эти осколки, как в кокон, чтобы обжигающие холодом и горячей болью руки больше его не достали. Никогда-никогда. Никогда-никогда. Он дернулся ещё раз — что-то оборвалось, падая к осколкам, и он перестал чувствовать левую руку. Юноша устало открыл глаза, ища бабочку — она лежала в луже крови, больше не двигаясь. Не двигаясь. И он заплакал с новой силой, потому что что-то оборвалось уже в груди. Сердце обожгло болью, внутри что-то надсадно затрещало, ломаясь. Казалось, что навсегда. Юноша выгнулся от разрывающей его боли и закричал — звук пронзил пустоту, резонируя от осколков. Он распахнул глаза, наугад царапая пустоту удлинившимися когтями — отрубленные непонятные конечности падали на осколки и оседали под ними пеплом, сжигаемые дотла электричеством. Он жив. Жив, блять, вопреки и несмотря ни на что — ни на боль, ни на потери, ни на болезненное дурное собственное эгоистичное желание умереть наконец и не мучиться. Но был бы он тогда человеком, если бы сдался? Нет. А он был. Живым. Хрупким, сломанным, но живым. И бабочка та жить будет — точно-точно. Их так просто не сломить. Он оскалился, изображая улыбку — уголок губы затрещал, ломаясь, но было все равно. Уже все равно. Он тихо выдохнул и опустился прямо на осколки — они попадали в трещины и дыры на теле, похоже, какими-то образом сращивая все обратно. Неплохо. Юноша через боль дотянулся до бабочки, осторожно погладил по изломанному крылышку медленно восстанавливающимся пальцем, оно дернулось под касанием, и он устало слабо улыбнулся, аккуратно беря окровавленную бабочку на руку — крылышки медленно восстанавливались, как и руки самого юноши. Бабочка раскрыла крылья, и он, не задумываясь, подкинул её в воздух, насколько хватало сил. Бабочка взлетела, кружа вокруг, а юноша довольно, облегчённо улыбнулся — в груди пекло уже не так сильно — и закрыл глаза, чтобы дать им отдохнуть. Уже от разгорающегося все ярче нежно-голубого света. «Бабочка… моя маленькая хрустальная бабочка… как же тебе досталось…» — чьи-то тёплые мягкие руки провели по трещине на щеке — та стала медленно стягиваться. Он даже глаза не открыл, он не хотел смотреть, кто осторожно и трепетно гладил его тело, расслабляя ноющие затекшие мышцы и будто негнущиеся больше суставы: «Бабочка… мой милый, нежный мальчик… мой Калеб». Калеб распахнул глаза, обводя пустоту ничего не понимающим взглядом — никого, кроме той самой хрустальной бабочки рядом с ним не было. Он медленно сел и с раздражением стёр кровь из носа и с припухших губ пока ещё не полностью вернувшей свою целостность левой рукой и поморщился — все тело неприятно ныло, будто он не двигался неделями. Калеб мотнул головой, прогоняя пугающую мысль, и начал рассматривать трещины на руках и ногах — они шли прямо по контуру голубоватых вен. Он тихо вздохнул и сложил руки на коленях, ожидая, когда это все закончится. — М? — Калеб вопросительно склонил голову вбок, глядя на бабочку, которая взбиралась по его руке, а затем села на левую ключицу, растворяясь в коже. «Я всегда буду с тобой, моя бабочка,» — тихо прошелестел чей-то до боли знакомый голос, и Калеб почувствовал, как по щекам катятся слезы — на этот раз такие, какие должны были быть, — «Проснись, моя крепкая хрустальная бабочка».