ID работы: 12218016

Фейерверк

Джен
R
Завершён
1
автор
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
1 Нравится 0 Отзывы 0 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Я люблю свою работу. Она очень спокойная, потому что не подразумевает контакта с людьми. Ну, как не подразумевает… подразумевает, но мы не общаемся. Люди ко мне приходят, я их собираю, и они уходят. Ничего сложного или сверхъестественного в этом нет, но об этом я расскажу чуть позже, потому что не работа играет главную роль в этой истории. Уже несколько лет я выполняю одни и те же действия: заканчиваю смену, напиваюсь в «наливайке» не так далеко от работы, после чего плетусь домой по длинным улицам, что напоминают мне о тоннельности существования. Несколько лет назад я стал одинок. Точнее, не абсолютно одинок. Меня просто бросила жена, забрав детей и уехав в другой город к родителям. Она говорила, что больше так не может. Что моя работа сводит её с ума. Что так больше не может продолжаться. Что я — неудачник, который не желает развиваться и идти дальше и сидит на своем месте. Она сказала: «...безвылазно! Без-вы-лаз-но! Словно тебя нет вообще! А, собственно, почему «словно», если тебя никогда нет?» Вот так она ушла. А я остался сам с собой. И как бы сначала мне было все равно. Затем грустненько. А потом вновь стало все равно… а еще немного погодя я начал ловить себя на том, что пытаюсь узнать немного побольше о своей работе. Она, конечно, такая, своеобразная. Думаю, многие вообще посчитают меня больным, но я ничего особенного в этом не вижу. И тут хочу вновь вернуться к вопросу одиночества. Дети иногда мне звонят, но такое чувство, что с каждым месяцем все реже. Я уверен, что бывшая супруга капает им на мозги о том, какое я ничтожество и все такое прочее… Короче, я одинок в бытовой жизни. Делаю все сам: стирка, уборка, готовка. Иногда обновляю гардероб, хотя кому какое дело до внешнего вида такого сотрудника, как я?.. Думаю, люди, которые обращаются даже не столько ко мне, сколько к конторе, заняты более важными вопросами, которых может быть настолько много, что и в голове уложить-то сложно!.. А тут какой-то кто-то там, который просто выполняет свою работу. Нет, конечно, никто не обрадуется, если я в трусах, с какими-нибудь наклейками на сосках и в маске Микки Мауса заявлюсь на рабочее место. Так что мне приходится соблюдать нормы приличия. Да и в «наливайке» никто не поймет такого образа, и, скорее всего, меня просто изобьют до потери пульса, после чего выбросят где-нибудь подальше. Хотя, может быть, друзья обратят внимание на мое отсутствие и постараются найти. Что касается моей работы, о которой я так много рассказываю. Эм… Думаю, что многие из вас не поймут этого, потому что род моей деятельности весьма специфичен. И если многие полагают, что я какой-нибудь сотрудник морга или могильщик, это почти правильно, потому что моя профессия действительно связана с ритуальными услугами, но вот звуки и запахи у нее другие. Ритуалы немного отличаются от привычных всем и со стороны выглядят действительно страшно, если думать об этом как о… Как о чем-то, что может случиться с живыми. Я привык к высоким температурам на рабочем месте. Я могу сказать, что знаю, как звучит карбогенизация… То есть это, конечно, невозможно, потому что печи для кремации св какой-то мере герметичные, но я могу с уверенностью сказать, что знаю, как все это звучит… Как температура кожи и подлежащих мягких тканей быстро возрастает, что приводит к коагуляции белковых структур, а затем их быстрому распаду и аморфизации тканей. Как из тканей испаряется вода и такие продукты пиролиза как азот, двуокись углерода и многое-многое другое, замедляя горение до момента, пока не закончатся, чтобы потом оно ускорилось, практически полностью пожирая тело… Могу сказать, что прекрасно понимаю, как в самом начале все эти дешевые синтетические костюмчики прилипают к телу, сжимаются вместе с кожей, лопаются и так далее. Я об этом слышал, когда к нам приводили суд-мед-студентиков… Слушал, представлял — и больше не могу забыть. Да, пусть меня это никак не волнует. Я понимаю, что это моя работа, в которой я просто беру специальный коробок с закрытой крышкой, ставлю на специальный стол и потом просто задвигаю его внутрь. При этом есть такие места, которые позволяют родственникам присутствовать или наблюдать за процессом ритуала, но наше не такое. У нас самый обычный крематорий, где после сожжения над прахом проводят мощным магнитом, чтобы собрать все металлические штуковины, оставшиеся после одежды. Потом чтобы собрать останки, которые необходимо будет аккуратно стряхнуть в измельчитель — это практически обязательный пункт, потому что иначе не получится все уместить в урну. Бывают такие случаи, когда от тел остается только пепел, и это самые быстрые клиенты: раз — на стол; два — поджечь; три — собрать; четыре — отдать. Ничего сложного. Даже если смотреть на объемы рабочего процесса, который идёт беспрерывно и практически ежедневно, это — хорошая и спокойная работа. И вот эту самую работу возненавидела моя супруга, начав постепенно ненавидеть и меня за то, что кормило всех нас. — А ведь бывают и такие клиенты… родственники клиентов, которые задают странные вопросы. — Да? Какие, например? — Ну, к примеру… Эм… Воруем ли мы одежду с покойных? Или: а не получится, что нам из общей кучи не пойми кого насыплют в урну и отдадут? — Оу… — Угу… Так что это нормально. Но меня это не касается. У меня другая задача. — Слушай, а как ты вообще очутился на этой работе? И почему не уволился и не ушел куда-нибудь в другое? — Ну, есть причины, по которым я смогу устроиться только туда, и есть причины, по которым меня никуда в другое место на нормальный оклад не возьмут. — Ух… ёб! — Чего? — Да я уже дома должен быть, а стою тут с тобой, разговариваю. Ладно, давай! — Ну, давай… Он убегает на парковку, где стоит его старенькая иномарка, двигатель которой, несмотря ни на что, по-прежнему мурлычет, говоря о аккуратном использовании и бережном уходе. Мне предстоит самостоятельно идти домой. Ну, как самостоятельно… я предусмотрительно взял с собой бутылку водочки и палочку колбаски. Они весь день лежали в рюкзаке и изрядно согрелись, но это не имеет никакого значения, равно как и человек, который работает в офисе и занимается поставками урн и всякой остальной чепухи на продажу и который сейчас уезжает. Он задержался на работе, задержался со мной, пока мы сдавали всё охранникам, которые уже потихоньку начали накатывать и закидываться разными салатиками, в том числе оливьешкой. Та ждет меня в холодильнике рядом с тортом «Птичье молоко», любовь к которому привила мне одна совершенно конкретная женщина и который я буду есть той же ложкой, которой ел оливье, в полном одиночестве. Думая об этом, я ковыряюсь в рюкзаке, из него извлекаются те самые водка и колбаска в целлофановом пакете. — Раз «наливайка» на замке, я сам себе стану небольшой «наливайкой»! Каждое слово паром вырывается изо рта. На улице минус тридцать. Может быть, минус сорок. Мороз аж гудит на пока что тихих улицах. Всю люди по домам, все гости уже в гостях. Можно сказать, что это время некий «час икс», когда на улице нет вообще никого. Зубами отрываю фольгу, закрывающую пробку сорокоградусовки, при этом думая: «Как бы не примерзнуть к бутылке». Затем так же, зубами, освобождаю кусок колбасы от обертки из пластика… или во что там колбасу заворачивают на фабриках? Не важно. — Будь что будет, а что не будет, пусть не будет. Делаю достаточно немаленький глоток, который пеклом опускается вниз. Откусываю кусок колбасы, делая продолжительный выдох, принимающий облик жирной струи пара. Запрокидываю голову назад. Смотрю в высокое небо, откуда начинают сыпаться большие как блюдца хлопья снега. При этом гул мороза затихает. Становится не просто тихо, а до невозможного тихо. До потери сознания тихо. Сложно перепонки в ушах лопнули. Хотя я слабо представляю, как работают перепонки и за что они отвечают. Об этом студентикам суд-медикам ничего не рассказывали, а мне влом было лазать по справочникам. — А вот и Снежная королева! Она решила посетить нас, по самые яйца засыпанных снегом, чтобы еще немного подбавить нам, так получается?! А… не важно… уже ничего не важно. Наконец трогаюсь с места и покидаю рабочую парковку. Откуда-то издалека слышу протяжное, заунывное «у-у-у» — это ветер, который внезапно решил присоединиться к Снежной королеве и отправиться на прогулку по улицам нашего города. Снег падает все быстрее. Ветер становится все сильнее. А я продолжаю идти, «согревая» нутро при помощи водки и колбаски, которую несу в руке и время от времени откусываю. — Её сердце — ниже нуля. Начинаю петь. Губы при этом наливаются жаром от выпивки, пусть и плохо слушаются из-за ветра, который бьет, сука, прямо в лицо и мешает не только идти вперед, но и просто наслаждаться этим вечером. — Она прекрасна и холодна. Потихоньку иду по улице, пошатываясь и чувствуя усталость, а все потому, что опьянение на морозе набрасывается куда быстрее, чем в тепле. Все потому, что желудок пуст, а та колбаса, которую я жадно кусаю в надежде перебить привкус водки, не спасает. — Уже давно живет в замке изо льда. Мне кажется, что где-то вдалеке я слышу звон колокольчиков. Такой далекий, прекрасный, словно вырвавшийся из детства. Из тех самых мультиков серо-странной гаммы, которые, несмотря ни на что, ожидались у телевизора, показывавшего всего несколько каналов. — Она — снежная, королева нежная. На самом деле я чувствую себя прекрасно, пусть уже и напился. Такое чувство, что я, честное слово, приду домой, разденусь до трусов и сразу завалюсь спать, и мне плевать будет и на салат оливье, и на «Птичье молоко». Просто прийти и завалиться. Как всегда. Без всякого надуманного праздника, который приходится отмечать каждый год. И все бы ничего, когда квартира была наполнена смехом, какой-то суетой, ёлкой, в конце концов, которую надо было поставить, нарядить шариками там всякими и гирляндой, с которой сначала предстояло разобраться, потому что одна лампочка перегорела… — Вот такая песня… про Снежную королеву, которая внезапно включила снегопровод, решив, что по яйца маловато, надо по пупок, чтобы завтра точно никто никуда не пошел. Я смеюсь от этой мысли и делаю еще глоток горькой, что с какой-то поры даже не кажется горькой, а ощущается очень даже сладкой и будто бы живой. Живее меня самого — идущего домой по бесконечному маршруту. Останавливаюсь. Смотрю в горящие окна. Там веселье. Где-то даже вижу, что люди курят, приоткрыв форточку, чтобы не запускать холод слишком сильно в теплые квадраты. Меня это веселит и заставляет улыбнуться. Я понимаю, что и сам хотел бы сейчас с кем-нибудь вот так стоять плечом к плечу и выдыхать дым в небольшое окошко, которое словно только для этого и было придумано. — Кстати… если есть в кармане пачка сигарет… — пропеваю нарочито низким голосом, пытаясь спародировать тот самый, известный, который прозвучит в голове каждого, кто прочтет или услышит: «Группа крови…» или, к примеру, «Солнце мое…» И как же без обязательного «Звезда по имени…» В кармане действительно греется пачка сигарет, и именно она прыгает в руку, как только ладонь опускается на дно. Не ключи от дома, не, скажем, зажигалка или деньги — нет! Пачка сигарет. Но в руке с колбасой она ощущается неудобно, поэтому приходится на несколько секунд спрятать, чтобы не выронить, нормально переложить пакет с закуской в руку с бутылкой, которая, как мне кажется, уже примерзла к руке — настолько холодно стало за последнее время… и вновь достать пачку из кармана. Большим пальцем открыть. Извлечь сигарету. Вставить в зубы. Спрятать в карман пачку, одновременно с этим попытавшись найти зажигалку, чтобы, найдя, поднести её к лицу. Рукой с бутылкой и пакетом прикрыться от ветра, который стал совсем невыносимым. Чтобы потом развернуться, скрутиться в три погибели. Чиркнуть еще несколько раз. Чтобы почувствовать не приятный привкус дешевого табака, который говорит о том, насколько паршивой получилась жизнь, а приторный, мерзкий, удушающий вкус фильтра. Чтобы выплюнуть эту сигарету и взять другую, проверив правильность её «стороны света». Чтобы прикурить и наконец выпустить из легких дым, который почему-то называют сиреневым и который, смешавшись с паром от холода, кажется мне голубым. — Вот теперь хорошо. Вот теперь я чувствую себя лучше. Делаю несколько затяжек, стоя на одном месте. Потом, пошатнувшись, трогаюсь вперед и потихоньку иду домой. Где меня никто не ждет. Где есть телевизор, душ, туалет и двуспальная кровать, предназначенная для меня одного, пусть я и занимаю место на самом краю, потому что не могу лечь или коснуться того места, где лежала супруга. Иду туда, где опустела детская комната, там на своих местах просто стоят несколько игрушек, которые просто не смогли взять и к которым у меня нет сил прикоснуться, чтобы навести порядок. Просто потому, что думаю, что это разрушит тот хрупкий мир, в котором я застыл и из которого выходить не хочу. «Ну ничего. Тут недалеко идти осталось. Через парк и по прямой, через пару кварталов, домой», — думаю я, прокладывая маршрут, который на самом деле смогу в любом состоянии пересказать наизусть, назвав чуть ли не точное количество шагов от одного участка дороги до другого. Меж тем становится совсем холодно. Ветер выдувает из меня тепло. Ветер настолько сильный, что сдул практически половину сигареты. Я-то хотел накуриться, а получается, что поделил с ветром напополам. Выкидываю окурок, и за несколько секунд его заносит снегом. Выглядит это забавно и странно одновременно. Беру бутылку в только что освободившуюся руку, делаю несколько глотков. Потом подворачиваю пакет, чтобы содрать еще немного упаковки с колбасы вниз и оторвать, откусить от палки еще несколько шматков, что отправятся на дно кишки. «Я так без руки, наверное, останусь». Вот о чем я думаю, пытаясь спрятать руку с колбасой в карман. Она слишком долго была на морозе и сейчас чертовски сильно болит. От этого мне не по себе. А ветер при этом не прекращается, становясь только сильнее. При этом снег падает быстрее и быстрее, словно стараясь занести грехи уходящего года, чтобы не показывать ему всю ту грязь, которая имела место быть. Где-то вдалеке раздаются взрывы ракет. К этому моменту я уже иду по парку. И до дома остается не так далеко на самом деле, но шаги становятся каким-то тяжелыми и размашистыми. После этой салютной трели — тишина. «Кажется, кто-то немного поспешил с запуском. Ну ничего. Значит, у меня еще есть шанс успеть к обращению президента». С этой мыслью я доканчиваю бутылку, лишь бы больше не нести её в руке, после чего выбрасываю, и мне не важно, куда она полетит… даже если кому-то в окно, даже если разобьет чью-то машину — плевать! «Может быть, как раз подобное исполнение сможет сделать мою жизнь чуть более сносной… познакомлюсь. Попрошу прощения. Скажу, что за все заплачу». Бросаю бутылку. Спотыкаюсь. Падаю. Ползу. Пытаюсь подняться. Не получается. Снег тает на руках. И должно быть холодно, но эти маленькие узоры обжигают. При этом я внимательно слушаю звук бутылки, но ничего… лишь свист ветра, скулящий подбитой сукой и воющий моим собственным нутром. «Должно быть холодно… но почему так жарко? Почему руки обжигает? Почему каждый вдох, будто бы я забыл закрыть печь и стою недалеко, буквально испепеляет изнутри». Ползу несколько метров, после чего переворачиваюсь на спину… точнее, на рюкзак, который не в силах снять. Лицо в капельках, оставленных снегом. Снег на ресницах. Плавным движением провожу заледеневшей рукой по лицу, после чего она сама тянется в карман за пачкой сигарет. Достаю еще одну. Заталкиваю в зубы, потому что губы оледенели, как и руки, и практически не двигаются. Пальцами кое-как достаю зажигалку, каким-то чудом прикуриваю и лежу, смотря перед собой — во тьму, наполненную холодом. Выдыхаю дым вперемешку с паром и там, в этой плотной субстанции, выпущенной из нутра, вижу словно со стороны то, как пришел в роддом встречать супругу с сыном. Как мне выносят этот небольшой сверточек с жизнью, который спит и сопит… сопит и спит… готовясь к тому, чтобы знакомиться с этим дерьмово-прекрасным миром. Там же вижу первые зубки, которые виднеются из-под поднятой в улыбке губы. Вижу первые шаги, слышу первые слова, которые уплывают вслед за новым порывом ветра, который тут же утихает, словно давая мне возможность сделать еще одну затяжку и выдохнуть еще одну порцию воспоминаний самых счастливых моментов жизни. Здесь рождение дочки. Все те же первые зубки, слова, шаги и прочее, что воспринимается еще более милым, ну, потому что девочка… потому что платьишки, косички, ямочки… Последняя затяжка по какой-то причине закидывает меня на воспоминания о работе. Перед глазами возникают все те картинки того, как происходит сжигание тела. Как трескаются и лопаются. Как искривляются и выгибаются под действием температуры тела, становясь чем-то вроде ужасных произведений искусства на основе человеческих тел… Я выдыхаю дым, в котором все отражается, и вот это, облаком вырвавшееся из меня, не забирает ветер. Оно висит перед глазами, вселяя ужас в каждую клеточку. Заставляя тело колотиться то ли от страха, то ли от холода, то ли от предвкушения, в котором я могу, но не хочу себе признаваться… но внезапно все меняется. Я просто моргаю один раз и… просыпаюсь. С выдохом, полным страха. — Черт. Такое чувство, словно глаза лопнули… Настолько темно, что я вообще ничего не вижу. Рука сама тянется в сторону, нашаривает кнопку, нажимает, и… Свет бьет по зрачкам, заставляя сократиться до размера… Я даже не могу придумать описания для такого небольшого шарика, которым воплощается черная точка в глазу. — Приснится же такое. Прямо реальный кошмар. Бытовой кошмар самого обыкновенного пьянства, вызванного не самой приятной жизнью. Не самыми приятными буднями. Прижимаюсь спиной к спинке кровати, подтягивая ноги как можно ближе к груди и обхватывая их руками. Тело бьет дрожь. Мелкая. Неприятная. Которую хочется прогнать, прижавшись к родному телу, которого рядом нет. Канун Нового года. Она с детьми уехала к своим родителям, чтобы младшенькие почитали стишочки, стоя на табуреточках, чтобы вернуться вечером домой. Она уехала не так давно, а у меня такое чувство, словно с того момента прошла целая вечность. Она уехала вчера и приедет сегодня. Не так долго осталось ждать. — Пережить бы эту ночь. Ладно, день. День никоим образом не отпечатывается в сознании, а вот ночь… ночь всегда тяжелей пережить, чем день. Смотрю вперед и понимаю, что не скоро смогу уснуть. Поэтому поднимаюсь. Почесывая задницу, иду к холодильнику. Открываю дверцу, которая издает странный звук между «чмок» и «шмяк». С полки беру пакет с вишневым соком. Открываю и потихоньку пью. Запах оливье и селедки под шубой бьет по желудку даже раньше, чем мозг успевает считать сам запах. От этого становится как-то голодно, а еще, и даже не от холодного сока, а от самого одиночества этой ночи с этим проклятым кошмаром, становится настолько холодно, что хочется надеть на себя как можно больше. Напившись сока и пересилив себя, чтобы не наброситься на праздничный ужин, закрываю дверцу холодильника и иду в сторону зала. Там включаю телевизор и попадаю на момент всем известного фильма, что сверлом песни: «Что никогда тяжелый шар земной…» врезается в голову, практически выбивая из глаз слезы и искры. За окном раздается артиллерия мелких ракет, устремившихся в небо, как когда-то это сделал Юра. Со свистом, с каким-то лютым стремлением жить, которого не было в моем этом страшном сне. Вместе с каким-то мощным взрывом за окном меня словно на несколько секунд вновь бросает в тот сугроб, где я — сотрудник крематория, который замерзает в снегу за несколько уже даже не часов, а минут до Нового года… или уже в новом году. И уже нет сил подняться. Уже нет никакого желания бороться за жизнь. Нет даже мыслей в голове. Есть только свет, который попадает из-за взрывов ракет, которые летят по опасной траектории из-за сильного ветра и снегопада, заметающего округу с отдельным наслаждением и будто бы остервенением. Вновь возвращаюсь в квартиру. Уже одетый, обутый, с небольшим, но увесистым от бумаг портфельчиком, которым буду потихоньку размахивать взад-вперед, всю дорогу до офиса. От этого предчувствия мне становится не по себе, потому что это не совпадает с тем, что отпечатано в моей памяти сотрудника крематория, и путь эта действительность мне нравится больше. Я понимаю, что реального в ней ровно столько, сколько в себя может вместить переполненный стакан. Поверхностное натяжение, конечно, никто не отменял, но с каждой каплей оно становится менее стабильным и вот-вот готово порваться. Примерно то же самое чувствую и я — готов порваться, и этот сон, который мне нравится, способен утвердить мою готовность. Взрывы становятся чаще и громче. Вместе с этими взрывами, несмотря на сильный ветер и огромные хлопья снега, появляются голоса. Не так много, но они звучат переливами, перекатами счастья. Они пробиваются сквозь мой зимний сон о личном счастье. А там, внутри выстроенного подсознанием подъезда, я стою перед дверью и понимаю, что её необходимо толкнуть. То есть я уже даже положил ладонь на холодную поверхность и ощутил её фактуру огрубевшей от возраста кожей. Я стою и понимаю, что стоит только толкнуть её, и все. И я навсегда останусь в этом прекрасном сне, который на самом деле не так уж и прекрасен, а все потому, что я ненавижу телефонный звон и предпочитаю работать в каком-нибудь тихом месте, подальше от людей… даже несмотря на постоянный контакт с таковыми. Я понимаю, что этот зимний сон предстанет кошмаром спустя несколько секунд после того, как я перешагну через порог. Что тот мир, о котором я подсознательно мечтал, съежится до размеров офиса, в котором я буду закрыт, и от неё, ушедшей вместе с детьми, и от счастья… что это будет моим персональным лимбо, в котором я буду вынужден раз за разом отвечать на телефонные звонки собственных мыслей и сходить с ума. Именно это и останавливает меня от того, чтобы толкнуть дверь. Это и голоса, которые в данный момент звучат так, словно я их слышу с улицы, стоя в пустой квартире, когда за окном еще и взрываются салюты. А голоса становятся громче, и в них появляются какие-то странные ноты. Я не могу их ни распознать, ни понять, потому что все такое далекое и гулкое, что от этого хочется бежать, а бежать, кроме как за дверь, некуда, а за дверь не хочется, потому что там меня ожидает ад. Самое забавное заключается в том, что спустя неизвестно сколько времени этого гула голосов я соглашаюсь с тем, чтобы шагнуть вперед и принять неизбежное. Толкаю дверь от себя и вижу за дверью квартиры офис, в котором звонит телефон и требует, чтобы я наконец подошел и снял эту проклятую трубку. — Не жили хорошо, не стоит и начинать этого делать даже во сне, так, получается? — спрашиваю я перед тем, как сделать шаг, и ожидаемо не получаю ответа. — Да здравствует новый офисный сотрудник «Лимбо», прощай, сотрудник крематория, замерзший в новогоднюю ночь в сугробе, напившись до потери сознания, — выдыхаю я и делаю тот самый шаг, который оттягивал как можно дальше от свершения. Яркая вспышка затмевает глаза. — О! О-о! Глянь! Успели, кажись! — в уши врывается радостный голос. — А ну-ка, еще водички тепленькой! Ловлю губами воздух. Слышу, как из-под крана с характерным звуком вырывается вода, как тапочки своими задниками быстро бьются по пяткам. Спустя несколько секунд начинаю задыхаться, а потом и кашлять, выплевывая воду. — О! Живой! Не успел окочуриться! — радостный мужской голос. — Несите одеяло и поставьте чайник! Будем отпаивать и отогревать! Слышь, мужик, как ты?! Понимаю, что обращение относится ко мне, и с трудом раскрываю веки. Первая мысль: «Сука, ну почему меня положили прямо под лампочку». Вторая: «Чувствую себя отвратительно… все тело горит». — Ой… да как-то положили и положили… мог бы спасибо сказать, — смущенно и недовольно в тот же момент произносит тот самый мужской голос. — Я вслух это сказал… — дальше следует тихое, полное досады емкое выражение разочарованности в самом себе. — Простите… — Да ладно тебе, мужик! С Новым годом! С днем рождения тебя! Звонкий громкий смех мужчины заставляет меня подняться и посмотреть на его обладателя. Это молодой мужчина, с черной неаккуратной щетиной и усталым взглядом, полным добра. — А мы в парк, несмотря на метель, выперлись салюты запустить, иначе меня бы дети не простили, и одна ракета наклонилась и улетела в сторону. И такая «будух» — и осветила тебя. Я сразу понял, что не до салютов. Подбежал, посмотрел, еще дышишь! Ну, в охапку тебя и домой. Кстати, скорая уже едет, а пока что будь гостем, везунчик! — он смеется. — Подумай, тебе сама жизнь дала второй шанс! Не просри его! Вновь звонкий смех врезается в уши, а я сижу и думаю: «Жизнь подарила второй шанс, а смерть показала зимний сон о том, куда не надо шагать, если не хочу вновь оказаться в полном одиночестве… Но чем же сможет заняться сотрудник крематория, не замерзший в новогоднем снегу насмерть? Может быть, наконец, жизнью, а не работой?..»
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.