all your pain.

— почему я должен жалеть о своём решении? майки придвигается ближе, устанавливая зрительный контакт с казуторой, а тот проваливается. чужие глаза кажутся бездонными, но это не пугает, а, напротив, увлекает вовнутрь. пропасть, поселившаяся в них, не бесконечна: где-то на самой глубине, как в конце туннеля, плещется свет. он обжигает своим теплом, слепит неподдельными беспокойством и интересом – казутора хочет отвернуться. не выдерживает. не справляется. не достоин. и не может, потому что майки, словно предугадывая мысли, неожиданно обхватывает его лицо руками и заставляет смотреть только на себя. щёки нагреваются, потому что ситуация кажется казуторе по-настоящему неудобной. он хочет закрыть эту тему и похоронить её где-то на задворках сознания, но это желание разбивается об выжидающий взгляд манджиро, по-детски дующего губы. казутора неосознанно пытается вжать голову в плечи, а его взгляд начинает метаться по сторонам, в результате останавливаясь на мусорном ведре, нашедшем покой в углу комнаты. он мечтает сжаться до размера бумажки, поверхность которой испорчена кляксой, и спрятаться внутри (или просто слиться с предметами интерьера, чтобы не мозолить майки глаза), но вместо этого произносит: — а почему не должен? — я первый спросил, — ханемии кажется, что голос манджиро сквозит недовольством и разочарованием, из-за чего он опускает глаза, не желая продолжать разговор, — казутора-кун, посмотри на меня. юноша, ожидаемо, глаз не поднимает, из-за чего сано устало выдыхает и неожиданно жмётся губами к чужой щеке, едва-едва прикасается к уголку рта и отстраняется через мгновение. лицо казуторы опять наливается краской, обжигая ладони манджиро, который начинает улыбаться, как ни в чём не бывало. удар, пришедшийся на правую скулу, не был чем-то неожиданным. — майки? — ханемия не знает, что сказать: он чувствует себя ужасно неловко из-за происходящего, а поэтому все слова путаются между собой, никак не складываясь в единую картинку, — какого хрена?! — ну я же должен был как-то привлечь твоё внимание, — несмотря на боль, растекающуюся по скуле, манджиро начинает безмятежно улыбаться. на чужом лице нет ничего, кроме озорства, и почему-то казуторе становится совсем обидно. он не имеет права обижаться, разумом понимает – это глупо, но сердце всё равно, как ножом, режут боль и ощущение ненужности. — казутора, — майки, словно ощущая перемены в обстановке, перестаёт улыбаться, — я сделал что-то не то? — всё нормально, — ханемия поджимает губы и отчаянно пытается скрыть собственные чувства. ощущение дискомфорта накатывает с новой силой: кажется, словно манджиро видит его насквозь. — перестань мне врать, — казутора неосознанно поднимает глаза и сразу теряется в чужих, — как я уже сказал, я не жалею о своём решении. я бы не сказал такого на эмоциях. — «ты мой». манджиро осторожно, чтобы не напугать, но, вместе с тем, твёрдо кладёт ладони на чужие плечи. прикосновение отзывается тонной мурашек, щекочущих кожу, однако ханемия не чувствует страха: майки может надавить на плечи, сжать их до хруста. после – с отвращением оттолкнуть его и, упиваясь беспомощностью, ударить наотмашь по лицу. но на подсознательном уровне казутора чувствует, что такого не произойдёт. он в безопасности. — «поэтому вся твоя боль». майки придвигается ближе и скользит ладонями вверх: ласково обводит руками шею, проходится по линии подбородка, останавливается на щеках; тепло чьих-то ладоней впервые за долгое время согревает, а не обжигает – ханемия прикрывает глаза, расслабляется и неосознанно льнёт к манджиро, надеясь получить больше тепла. тот, в свою очередь, мягко смеётся и начинает пальцами поглаживать чужие щёки: аккуратно, словно обращаясь с фарфоровым изделием, задевая и родинку. — «тоже моя». сано тянется к лицу казуторы, но останавливается в нескольких сантиметрах. горячее дыхание опаляет губы, из-за чего их владелец открывает глаза и вопросительно смотрит на манджиро, который почему-то заминается. — то есть ты правда не возражаешь, если я тебя поцелую? — ещё спрашиваешь, дурак, — беззлобно усмехается ханемия и сам припадает к губам майки.