Веер

      Лю Цингэ потерян, сметён и разбит.       Он сжимает в руке веер, хрупкий и лёгкий, что кажется сожми он его чуть сильнее — сломается: пройдёт уродливая трещина по древесине, опорочится изысканный рисунок, выведенный точно тонкой изящной рукой мастера — у Шэнь Цинцю руки тоже тонкие и изящные, такие прекрасные, что их бы держать в своих грубых, мозолистых руках и целовать, целовать каждую костяшку, каждую фалангу, каждую полосу шрамов.       Он сжимает в руке память, горькую и вязкую, губящую его изнутри, но такую прекрасную, ещё теплую, будто живую. Живую. А жив ли он сам? Сейчас, когда его единственная отдушина — чёртов веер? Когда слёзы, такие постыдные, всё льются и льются, а сил их останавливать нет?       Он просто хочет верить, наивно и по-детски, что это — один сплошной кошмар, от которого он вот-вот должен проснуться. Проснуться и снова увидеть его, живого и почти здорового.       Лю Цингэ мёртв в душе, влюблён и обречён.       Он касается веера губами легко, едва ощутимо, будто целует руку его хозяина, клянясь в вечной преданности. Он шепчет слова признания в пустоту, в ночь, будто бы ждёт, что небо, что звёзды ответят ему, передадут слова погибшему.       Он жалеет, просто по-человечески жалеет, что не успел сказать эти тёплые слова раньше, что не смог сберечь, вернуть домой. И сожаление зверем ревёт в его груди — громко, отчётливо; оно вонзается когтями прямо в сердце и давит, сжимает, грозится вот-вот раздавить.       Лю Цингэ остаётся сильным. Лю Цингэ должен быть сильным — это его долг и тяжкое бремя.       Он встаёт, расправляет плечи и гордо смотрит вперёд — а впереди неизвестность и Бездна. Он не спас, не уберег — это его грех; он вернёт его тело в родной дом, вознесёт на знакомый пик и раскается на похоронах — это его искупление.       Лю Цингэ признаётся сам себе, что слаб каждый раз, когда тело Шэнь Цинцю остаётся в лапах проклятого демона, когда проигрывает, когда снова и снова осознаёт, что умер тогда вместе с ним. Но раз за разом он поднимается — он поклялся, он не может всё бросить и сбежать, как трусливая дворовая псина.       Лю Цингэ потерян, обречён и разбит. Но он всё ещё стоит на ногах, а значит, искупление близко.