Стокгольмский синдром

— Не хочу! — Гермиона бессильно барабанит кулаками в его грудь, которая кажется стальной. Он делает вид, что не слышит, и опять сминает ее губы грубым поцелуем. Тело пронзает новая вспышка боли. Во рту возникает солоноватый привкус крови. Его руки держат ее, будто в стальных тисках, которые только сильнее сжимаются с каждой попыткой высвободиться. — Я не хочу, — на автомате в который раз выдыхает она. — Ты врешь, — его голосом произносит ее собственный разум. В какой-то степени это утверждение справедливо. Она действительно хотела его когда-то: очень давно. Это было до войны. До того, как он оказался сначала предателем, а потом героем. До того, как он умер, воскрес и стал ее начальником на кафедре защиты от темных искусств. С тех пор многое изменилось. Точнее, все изменилось. Она смотрит на него и может поклясться, что в черных глазах, помимо звериной страсти, можно разглядеть презрение. Она слышит, как ее юбка трещит по швам. Неприятный звук рвущейся ткани проникает прямо в мозг, парализуя остатки воли. Гермиона не понимает, почему он не может просто использовать простейшее невербальное заклинание и прекратить эту изощренную пытку. Неужели она не заслуживает даже капли сочувствия? Он входит в нее жестко, почти агрессивно. Боль притупляется, уступая место бессилию. Воздух упорно не заталкивается в легкие. Затуманенным слезами взглядом Гермиона пытается изучать узоры на потолке, чтобы сохранить хоть какую-то связь с реальностью. Ей кажется, что пытка длится вечно. Наконец, он издает стон, больше похожий на рык, и она чувствует, что горячая, как лава, жидкость наполняет ее, обжигая нутро. Он отстраняется и несколько минут лежит на спине, переводя дыхание. Потом приподнимается на локте и, не глядя на нее, протягивает мастерски наколдованную чашку. — Выпейте, — его голос звучит непривычно хрипло. Она делает глоток и молится, чтобы это был яд. Еще пара минут, и он исчезает в темноте. Молча, не удосужившись даже попрощаться. Она лежит без движения, как будто все ее тело парализовало. Слезы высохли. Ненависть стерлась. Осталась только пустота. Неделю Гермиона живет как в бреду. На людях она прячет синяки на запястьях под длинными рукавами, даже не пытаясь свести их при помощи магии, а в кабинете нарочно обнажает иссиня-желтые кровоподтеки: «Пусть видит, что наделал». Но ему, очевидно, плевать. Нет, Северус Снейп не жалеет о своем поступке и не просит прощения. Он вообще не приближается к ней. Однажды Гермиона ловит себя на странной мысли: ее злит его равнодушие. Ей вовсе не нравится быть для него пустым местом. Она вспоминает ночь, когда он так бесцеремонно взял ее, и внезапно чувствует, как у нее краснеют щеки. Где-то там, среди ужаса и стыда, который она пережила, мелькает еще одна, необъяснимая и совершенно дикая эмоция. И она понятия не имеет, как правильно ее назвать. В следующий раз Гермиона приходит к нему сама. Обуреваемая смятением и жалостью, она пробирается по мрачным коридорам из своей уютной башенки в его холодное подземелье. Заходит в спальню, освещенную неровными бликами свечей, и замирает в ожидании его реакции. Северус Снейп выглядит удивленным, хоть и пытается скрыть это за обычной маской безразличия. Он сидит на кровати, обнаженный по пояс. — Здравствуйте, профессор, — произносит она. А потом скидывает мантию, под которой ничего нет. Темная ткань ласковым котом сворачивается у ее ног. Она замечает, как Северус нервно сглатывает, как бьется жилка на его бледной шее. — Какого черта, мисс Грейнджер? — черные глаза сверлят ее насквозь. — Зачем вы пришли? — Я пришла, чтобы спасти вас, — произносит она с уверенностью, которая пугает даже ее саму. Он отрицательно качает головой, и в этом жесте чувствуется неподдельное отчаяние: — Меня нельзя спасти. Мой ад со мной слишком давно. И я в нем сам себе палач. — Так перестаньте им быть, — тихо произносит она и делает шаг в его сторону. Он руками обвивает ее поясницу и упирается лбом в плоский живот. Повинуясь порыву, Гермиона запускает пальцы в черные волосы. Время застывает восковыми каплями. Так проходит минута, другая. Наконец, его губы начинают легко скользить вниз по ее телу. Его пальцы ловко пробираются внутрь, заставляя ее чуть шире раздвинуть ноги. Гермиона издает непроизвольный стон и чувствует, как ее тело становится податливым, будто глина. Он резко дергает ее на себя, и они оба оказываются на кровати. — Я не умею быть нежным, мисс Грейнджер, — произносит он, сжимая пальцами ее затвердевший сосок. — Я вас об этом и не прошу, — шепчет Гермиона, ощущая, что заливается краской. Пара черных глаз смотрит ей прямо в душу. Его тон становится обволакивающе-вкрадчивым: — Тогда чего ты хочешь? Внезапное обращение «на ты» сбивает Гермиону с толку, но она решает принять новые правила игры. — Тебя, — еле слышно выдыхает она. — Громче! — требует он, вжимая в подушку ее тонкие запястья. Гермиона знает, что снова останутся синяки, но ей нет до этого дела. — Тебя, Северус Снейп, — произносит она, прекрасно понимая, что может поплатиться за нарушение субординации. — Я хочу тебя! Он на секунду замирает. Их глаза встречаются, и ей кажется, что между их телами пробегает электрический разряд. Она не знает, о чем он думает, но его взгляд вдруг меняется. Он смотрит на нее без вызова, даже слегка растеряно. Не отводя глаз, он входит в нее и замирает. Она понимает, что ему нравится следить за ее реакцией. За тем, как она безмолвно, словно выброшенная на берег рыба, ловит воздух открытым ртом. Потом он начинает двигаться: плавно, размеренно и глубоко. Это по-прежнему больше похоже на охоту, чем на акт любви, но ощущается совсем иначе. Ей больше не хочется вырваться и сбежать. Ей хочется, чтобы он продолжал. Она впивается ногтями в его мускулистую спину, чтобы доказать: не он один умеет делать больно. Всякий раз, когда она чувствует, что развязка близка, он останавливается и пристально смотрит на нее. Кажется, Северус Снейп решил испытать ее на прочность, не давая ей кончить. Он знает, что внутри нее разыгрывается настоящая буря, знает, что она давно готова, но не спешит давать ей желаемое. Да, он снова подвергает ее изощренной пытке — только на этот раз мучительно сладкой. — Северус… Пожалуйста… Он ухмыляется. Сколько раз он слышал эти слова. Но на этот раз все иначе. Он чувствует, что они пробивают брешь в его надежной броне. Она просит от него так много и одновременно так мало… Пара движений, легкое касание его пальцев — и Гермиону накрывает самый мощный в ее жизни оргазм. На этот раз Северус не просто смотрит на нее. Он любуется ей: ее разметанными по подушке волосами, морщинкой на лбу, искусанными губами и прикрытыми дрожащими веками. Они лежат в абсолютной тишине. Вдруг он ощущает что-то невообразимое. То, чего не могло, не должно было случиться. Ее тонкие пальцы осторожно сжимают его руку. Сердце пропускает удар. Хваленое самообладание летит в пропасть с самой высокой башни. Он должен что-то ей сказать, как-то отреагировать. Но в голове такая пустота, что ему становится не по себе. И поэтому он решает использовать свое любимое оружие: нравоучения от профессора Снейпа. — Только не вздумай в меня влюбиться, — говорит он своим бархатным голосом. — Это было бы непростительной глупостью. Она парирует практически мгновенно: — Ну что ты. Это просто стокгольмский синдром. Гермиона кладет голову ему на плечо и проваливается в глубокий сон. — Стокгольмский синдром, — одними губами повторяет он, поглаживая ее медные локоны. — Просто стокгольмский синдром.