Ромашковый гербарий

             Кисть вспарывает пространство, уверенным росчерком отделяя острые верхушки сосен от облачного небосвода — картина получается солнечной, светлой: всполохи медового горицвета в тени острых каменных обломков, да целые лужайки пастушьей сумки — растение неброское, скромное, оттеняет сочную зелень мелкими пятнышками соцветий — те бумажного оттенка, точно брызги снежных капель.       Лосяш успевает гуашью рассыпать на застывшей поляне горсть хлопотливо-жужжащих пчёл, прежде чем те ускользают, теряются в вездесущих ромашковых созвездиях — они цветут под ногами, на залитой жидким солнечным светом траве-полевице, неразличимыми кляксами на горизонте, у корней исполинских деревьев       и в рыжей девичьей косе.       Лосяш останавливается: отступает, смаргивает, опускает кисть — на кончике ворс её отливает огненным, под цвет растрёпанных волос — Нюша на соседнем склоне спорит с Совуньей жгуче, вспыхивает, смущается неуместной опеке — выросла уже из того возраста, когда её можно было завернуть в хрустящие розовые кружева, вплетать в причёски ленты и нитки, и называть маленькой принцессой — и мнение своё теперь чеканит громко, отстраняя от себя кремово-лиловую панамку.       Жаль только, что на холсте перед ним — скучный пейзаж.       Лосяш промывает кисти, вновь набирает трескуче-весенний зелёный и проводит линию кустарника на месте раздражённо-обиженной Нюши — та глотает злость и отворачивается от настойчивой Совуньи резко: только длинный подол сарафана описывает вокруг крепких ног ловкую дугу — и разве стоит мелкий спор их подобной решительной страсти?       Нюша у правого локтя доказывает — что да.       Парирует с юношеским задором: сегодня всего лишь шляпка, а завтра навязанная кем-нибудь чужая жизнь?       Отвечает с убедительной настойчивостью: даже если я не права, то не лучше ли мне учиться на своих ошибках?       Взывает к холодной логике: солнца уже и не видно даже почти, облачно сегодня!       Лосяш не оборачивается, сдерживает улыбку и отвечает размеренно, встречая разбушевавшийся огонь флегматично-спокойно:       — Прелестная моя, вы же знаете, что она недавно получила солнечный удар. Она вас любит и не хочет, чтобы с вами случилось то же самое.       Нюша хмурится, морщится, жмурится: на горячую голову неприятно слышать честную правду, — но затихает, переступает с ноги на ногу, опускает голову к ромашковым соцветиям: стыдно — сразу не разглядела искреннюю заботу; неудобно — растревожила и помешала всем своими глупостями; неловко — снова спорила с учёным, по-детски совсем.       А Лосяш заканчивает мягче:       — И я не хочу.       И опускает Нюше на макушку свою кепку: серебристую, — под цвет облаков — потрёпанную, мягко-мятую, со следами книжной пыли на затылке и брызгами краски на козырьке.       А Нюша вспыхивает теперь иначе, робеет, разливается алым теплом, звенит колким смущением.       И возражать не смеет.