Маленький хён

Чонгук сидит на побережье в Пусане, наслаждаясь опустившимися сумерками и мелодией дождя. Менеджеры подпортили момент звонком с распоряжением выйти в эфир, и неважно, что сейчас якобы время отдыха. Чон не спорит, запускает Vlive, а сам всё, что может — это думать о том, как бы ему хотелось сейчас забраться на колени к своему маленькому хёну, запустить замёрзшие пальцы под его толстовку, согреть своё продрогшее от сырости тело чужим теплом. Сейчас он своих желаний не боится. Принял, смирился. Всё равно ещё немного мерзко от себя за то, что испытывает к уже, по сути, члену семьи совсем не родственные чувства, но, правда, смотрит на это уже гораздо проще. Он не гей, нет. Он просто Чиминоориентированный, Чиминозависимый. А вот когда это только началось, он был растерян и напуган до чёртиков. Он был трейни, все они были. И к ним присоединился последний участник — Пак Чимин, перевернувший юношеское сознание. Они были ещё детьми. Гуку всего 15, и первые такие живые и неправильные чувства, вызванные пухлощёким парнем, выбивали почву из-под ног. А тот, как назло, таким добрым оказался, общительным и таким по-дружески открытым. Чонгук его сторонился. Избегал всячески, отталкивал, обижал даже. Боялся, что все узнают о его тайне, что не поймут, засмеют. Мемберы его за излишнюю жестокость ругали, пальчиком так «ай-яй-яй», а Чимин, будто понимал всё, знал и только улыбался ему лучисто так, что сердце готово было из грудины вылететь прямо в его крохотные ладони. Он шаг за шагом Гука к себе располагал, учил тактильности, открытости, Чонгук таял. Сам того не замечая, всё больше в своём маленьком хёне растворялся. С ходом времени все друг к другу сильно привыкли, стали считать семьей, крепко сблизились, но с Чимином всегда было по-особенному. Пришел момент, когда Чонгук плюнул на осторожность и стал абсолютно нагло прикрываться фансервисом. Это же часть их работы всё-таки. И совсем неважно, что с Чимином это никогда не было «фан», что этот самый «сервис» не прекращался даже при выключенных камерах, что его розовых сердечек в глазах не заметит только слепой, или, разве что, сам Пак. Хосок всегда над ними за это подтрунивал, всякие шиперские фотошопы или фанфики скидывал в общую беседу, все только отмахивались, а Чонгук себе по-тихому сохранял. У него в телефоне отдельная папочка, скрытая за паролем во втором пространстве, чтобы ни дай Бог никто и никогда. Чимин по натуре очень тактильный, Чонгука до сих пор до скрежета зубов раздражает, когда он касается кого-то, кто не он. А Пак липнет к кому-то из мемберов и поглядывает на него так лукаво, будто нутром чувствует его недовольство. Чон ему потом взаимностью отвечает, с утроенным рвением на камеру работает с Тэхёном. Стафф давно им сказал, чтобы они больше взаимодействовали, а потом делали вид, что им запрещено. Подогревали интерес. Видите ли, каста ВиГукеров наиболее обширная. Какая глупость. Тэ красив, очень. Ни один здравомыслящий человек отрицать не станет, но он не Чимин. Все кто не он, всегда не дотягивают и Чон с этим совершенно не в состоянии что-либо сделать. После таких вот рандеву на камеры, они друг к другу тянулись во сто крат усилившемся притяжении. Чимин утыкался в него, порой и вовсе забирался на руки, а Чон держал его, впиваясь в бока до побелевших костяшек, не давал отодвинуться ни на миллиметр. Никто уже не обращал внимания, все привыкли. Пожалуй, переломным моментом в их взаимоотношениях стало совместное путешествие в Японию. Пак давно говорил, что хочет слетать туда в приватную поездку, Чонгук долго над этим думал. Волшебным образом их расписание освободилось в одно время (читай «Чонгук подсуетился») и Чон купил билеты. Мы гуляли по Шибуйя и Омотэсандо, а затем отправились в Диснейлэнд. Но из-за того, что это была абсолютно личная (приватная) поездка, мы говорили всем нет, кто хотел с нами сфотографироваться. Я был очень благодарен! Даже, когда мы терялись, мы были счастливы, это было так трогательно. Чонгук тоже сказал, что эту поездку он никогда не забудет! — Пак дал тогда интервью какому-то изданию. Эту поездку не забудет ни один из них. В ней они дали себе возможность сделать более свободный вдох. Они много гуляли, держась за руки, когда никто не видит. Ели вкусности, кормя друг друга, или пили через трубочки из одного стакана. Спали в одном гостиничном номере, деля кровать и спёртый воздух, хотя снято было два. Улыбались по утрам, такие взъерошенные и заспанные, нехотя отлепляли друг от друга конечности, намертво вцепившиеся во сне. А порой не отлепляли. Лежали так пол дня, нежась в объятиях, умиротворённые. Чонгук его снимал. Всегда и всюду. Боялся что-то упустить. Хотел сохранить эти воспоминания, в которых он по-настоящему счастлив, они счастливы. Ему даже разрешили выложить видео на их ютуб канал. Чонгук очень этого хотел. Хотел кричать во всю глотку о чувствах, но мог лишь дать лёгкий намёк. Многое осталось за кадром. То, что, пожалуй, никто кроме них никогда не увидит, но и того, что он включил в своё «G.C.F in Tokyo» было достаточно. Он учился монтировать с руки какого-то специалиста, по видео под названием «Как красиво снять свою пару во время путешествия», иронично, не так ли? Он показал, каким видит Пака, и, просматривая видео, действительно, кажется будто он видел в объективе камеры любовь всей своей жизни. Последним жирненьким намёком стала фоновая песня: Martin Garrix & Troye Sivan Mellet — There for You. Даже название кричащее, что уж говорить о лирике. Поездка не была чем-то из ряда вон. Они не делали ничего такого, чего не делали до этого. Будто раньше они не держались за руки или не спали в обнимку, но у всего этого появился особенный сладковатый привкус. Именно в Токио от всего веяло романтическим флёром, и эта приятная отдушина так и не исчезла, даже по возвращении домой. Мемберы сначала поиграли бровями, а позже смотрели на него так снисходительно, поддерживающе, будто бы знали. Мысль об этом пустила холодок по коже, но держать себя в руках Чонгук больше не мог. Он всё больше и больше стремился к своему маленькому хёну. Если под камерами он и старался умерить свой пыл, то стоило зелёным лампочкам погаснуть, как вся выдержка шла коту под хвост. Чимин тоже стал ещё тактильнее. Чонгуку Чимина мало. Несмотря на почти постоянное пребывание в одном замкнутом пространстве будь то гримёрка, съемочная площадка или одна на двоих машина. Они там всегда не одни. Времени побыть наедине у них выпадает не так уж и много, но если и появляется возможность, они ей пользуются сполна. Наконец, такой шанс снова подвернулся. Они с Чимином уехали вместо того, чтобы работать. Отправились в родной город ради кемпинга подальше от любопытных глаз. Взяли автофургон и укатили к морю. Атмосфера была идеальной. Они выпили немного, расслабились, вкусно покушали. Сидя друг напротив друга, наслаждались компанией, морским бризом и тарабанящими каплями дождя. Звонок менеджера всё немного нарушил, но это не критично. Полчаса они в состоянии уделить арми. Чонгук подключается, но Чимин остаётся за кадром. — Ты будешь там? Это неловко, — улыбается, смущаясь. Он думал провести этот лайв совместно, но, наверное, так будет правильнее. Арми, естественно, интересуется, где он, но об этом он умалчивает. Меньше всего им нужно, чтобы их прерывали. Они слишком сильно друг по другу соскучились. Да и на носу камбек, им нужен отдых. — С кем ты? — следующий вопрос. — Я с командой менеджеров, — врёт. — Я скучал по вам, — переводит тему. А сам мельком смотрит в тёплые глаза напротив, ловит отражение костра в них и лёгкие смешинки. Чимин едва слышно хмыкнул на слове «менеджеры». Чонгук говорит о всяком: о съеденной еде и недавнем джазовом фестивале, о собственных утерянных серьгах и игре на барабанах. — Это секрет, но я выпил, так что я счастлив, — а в мыслях неоном моргает истинная причина этого счастья. Она сидит напротив, попивая вино и наблюдая за ним, изредка отводя взгляд от своего гаджета. Чонгуку недостаточно, он хочет больше его внимания. — Ви, такой красивый, правда? — прилетает так вовремя. — Конечно, — отвечает, а Пак сразу же устремляет на него прожигающий взгляд. — Я думаю, что он самый красивый человек, которого я когда-либо видел лично. На фотографиях он тоже выглядит потрясающе. Иногда я поражаюсь тому, какой он красивый. Как можно так выглядеть? — говорит безэмоционально, как заученный текст, и только в конце срывается на легкую ухмылку, когда ловит в прищуренных глазах тень злости и раздражения. — Он такой красивый. Полностью согласен, — кивает в подтверждение, а сам ликует, у Чимина заиграли желваки. Чимин очень милый, плюшевый такой. Не зря цыплёнком и рисовым пирожочком зовут, но когда он злится, когда он по настоящему зол — он становится таким неуправляемым и горячим. Его выводить себе дороже. Настоящее маленькое исчадие. В такие моменты все боятся лишний вдох сделать, а Чонгук его таким обожает. Властный, непреклонный, язвительный, подавляющий. — Есть вещи, которые ты не можешь сделать? — Есть много вещей, которые я не могу сделать. Я изо всех сил стараюсь уменьшить количество таких вещей, — отвечает, а сам осознанно ли или подсознательно бросает взгляд на чужие пухлые губы. Чимин осушает свой бокал до дна и показательно слизывает кончиком языка, оставшуюся влагу на губах, растягивает их в ухмылке. Понимает. Кто-то жалуется о том, что родители не поддерживают выбор профессии и Чонгук говорит, что это «твоя жизнь, и вы должны делать то, что хотите делать». Говорит он сейчас это скорее себе и совсем не о выборе профессии. Чимина ему хочется до ломоты в костях, почему же он столько лет себя сдерживает? Они же как родные, неужели они не смогут с этим справиться? Пак стучит указательным пальцем по запястью, намекая на то, что пора закругляться. Чонгук и сам собирался, только ответит на последний вопрос. — Хочешь рамён? — Да, сейчас мы будем есть рамен. Мы купили немного, — и так усмехается, глядя на Чимина. Этот прикол с рамёном всем известен, Пак не мог не понять. — Мы будем наслаждаться этим, — кланяется, чтобы увести глаза, не видеть как Чимин на него смотрит и не расстелиться пеплом под его ботинками. Чонгук прощается, миленько машет руками и посылает сердечки, отключается. Они снова одни. — Рамёна захотелось, Гуки? — почти скалится Пак. — Почему бы и нет, Чимина? Я молодой, горячий организм, я в нём почти нуждаюсь, — отвечает, и пойди, разбери о еде он или нет. — Ты трясёшься, горячий мой, — обращение отдаётся теплом где-то в грудине. — Совсем продрог, пойдём в фургон. Чон не спорит, он действительно замёрз. Он тушит костёр и идёт за своим маленьким хёном в машину. За что Гук полюбил автофургоны ещё со времён Бон Вояжа, так это за количество места, в особенности спального. Они с Чимином идеально себя чувствуют почти на двуспальной кровати. Чонгук, не дожидаясь приглашения, мостится на кровати и, подумав с десяток секунд, делает то, о чём грезил всё это время. Он ныряет ледяными ладонями под худи Чимина, устраивает их на горячем, крепком торсе, чем заставляет того встрепенуться, но не оттолкнуть. Пак притягивает его к себе теснее, обнимает и сам утыкается прохладным кончиком носа в чужую шею. Не стесняясь, обнюхивает, а после вовсе оставляет на коже призрачное ощущение тёплых губ после невесомого поцелуя. Гука съедают мурашки. — Я так люблю твой запах, Гуки, если бы ты только знал, — шепчет Пак, щекоча кожу. Сказано так, будто вложено гораздо больше смысла. — Я тоже люблю, как ты пахнешь, Чимини, — задушено и со всеми накопившимися эмоциями. — Знаешь, Гуки, Тэтэ и правда очень красивый, я и сам часто ему об этом говорю, но, — тембр переходит в легкое рычание, — я ненавижу, когда это признание слетает именно с твоих уст, — и Чимин кусает его за шею с ревностной злостью, чтобы затем разомкнуть зубы и засосать поврежденный участок кожи до пурпурной собственнической метки. Чонгук стонет. Бесстыдно. Сдаётся. — Я … мм … я правда считаю Тэ красивым, но ты для меня всегда был самым … — обрывает себя. — Самым? — подталкивает Пак, явно ведь не «красивым», раз тот замолчал, недоговорив. — Любимым, — выдыхает, до боли зажмуривая глаза. Он, наконец, признался. Сейчас его маленький любимый хён его засмеёт или чего хуже оттолкнёт, но этого не происходит. Чимин размашисто лижет вздутую от напряжения яремную вену на шее, проходясь и по отметине. — Глупый, глупый, малыш Гуки, как же долго ты к этому шел, — шепчет. Брови Чонгука удивлённо подлетают, он отстраняется слегка, чтобы взглянуть в лицо своего хёна. — Что ты имеешь в виду, Чимин? — отзывается глухо. — Я твой хён вообще-то, когда же ты уже научишься правильно ко мне обращаться? — пыхтит. — Что ты имеешь в виду, хён? — передразнивает. — Ничего такого, — дёргает плечом, — лишь то, что я слишком долго ждал, пока ты примешь себя и, как следствие, … меня, — выдыхает. Не в силах больше ждать ни секунды после потраченных лет, Пак подаётся вперёд и накрывает любимые губы. Чонгук сначала раскрывает глаза так широко, что становится похож на перепуганного оленёнка, а после расслабляется, отдаёт всего себя. Чимин вкладывает в поцелуй всю боль и радость. Он выходит мягким и отчаянным, до нехватки кислорода в лёгких. Оторвавшись, Гук смотрит осоловело, в глазах застыла влага. — Я такой идиот, хён. Я так боялся признаться тебе, так боялся, что все узнают, что меня не примут, ты не примешь, что не мог решиться на это столько лет, — он переходит на скулёж. Чимин утирает ладонями горячие капли, сцеловывает влагу с порозовевших щек, гладит большими пальцами, заставляет посмотреть на себя. — Малыш, успокойся, прошу тебя. Я всё понимаю и не виню тебя. Я осознанно дал тебе всё это время и только легонько подталкивал в нужную сторону. Если бы я взял всё в свои руки или кто-то из мемберов решил проявить инициативу, то это тебя только бы спугнуло. Ты должен был прийти к этому самостоятельно. Всё в порядке. — Ты знал? И..и..мемберы тоже? — заикаясь. — Малыш, твой влюбленный взгляд не рассмотрел бы разве что слепец, — улыбается. — Я сомневался поначалу, думал, что ты действительно меня ненавидишь, но потом понял, что ты так просто защищаешься. А когда я случайно застал тебя мастурбирующим в, как ты думал, пустой общаге и кончаешь с моим сорвавшимся именем, то всё стало на свои места. Из мемберов первым догадался Хо, остальные тоже не заставили себя долго ждать. Никто не против. Джун сначала переживал сильно, боялся, как бы это не вылезло во что-то плачевное для группы, но позже понял, что это не сильно выходит за рамки фансервиса и успокоился. — Господи … — Чонгук откровенно ревёт. Чимин прижимает его к себе, гладит успокаивающе по содрогающейся спине и шепчет что-то, покрывая всё лицо поцелуями. Не помогает. Гук в истерике, не может взять себя в руки и задыхается, всхлипывая и хватаясь за него. Чимин шлёт всё к чертям. Вплетает пальцы в отросшие волосы и, сильно сжимая, запрокидывает голову чуть вверх, чтобы впиться несдержанным кусачим поцелуем. Чонгук замирает. Пак даёт ему сделать глоток воздуха, а затем нагло вторгается в рот. Поцелуй уже далеко не такой нежный и плавный. Чимин буквально трахает его рот своим языком, вылизывает так остервенело. Чонгук плавится, от истерики не осталось и следа, кроме плёнки подсохших слёз, неприятно стягивающей кожу. Своё почётное место занимает возбуждение. В штанах становится тесно. Чонгука ни одна девушка так быстро не заводила. Чтобы с одного поцелуя, никогда. Гук в чужой рот хнычет, потирается внушительным возбуждением о бедро, кажется, не отдавая себя отчёт. Чимин чувствует и сходит с ума. Как же мучительно долго он этого ждал. Пак перекатывается на скулящее тело, придавливает собой. Нагло разводит коленом чужие несопротивляющиеся и устраивается меж расставленных в стороны бёдер, ощутимо упирается собственным возбуждением о чужое. Срываются тяжелые выдохи, что у одного, что у второго. Чонгук притягивает его к себе за шею, сам целует, с такой потребностью, будто без этих губ задохнётся. Самостоятельно скрещивает лодыжки на чужой пояснице и вжимает в себя. Стонут оба, когда член одного проезжается по второму. — Малыш, я бы очень хотел, наконец, сделать тебя своим окончательно, но нам стоит остановиться сейчас. — Почему? Нет, не смей, Чимин, — во взгляде смешалось дикое возбуждение и испуг. — У тебя был опыт с мужчинами, Гуки? — интересуется. — Нет. Я никогда никого не хотел, кроме тебя, — краснеет. — Я так и думал, — улыбается. — Секс требует некоторой подготовки, иначе есть вероятность, что это будет грязно. Не хочу, чтобы это испортило впечатление или спугнуло тебя. — Всё в порядке. Просто сделай это. Ничто не сможет изменить моего отношения к тебе, это я слишком хорошо понял за всё это время. — пауза. — Я люблю тебя, мой маленький хён, — как на духу. — Малыш, и я тебя очень люблю, — выдыхает прямо в губы, прежде чем подарить вновь сладостный поцелуй. Чимин быстро сбегает к бардачку за смазкой и презервативами, а затем стягивает мешающую одежду с обоих. Они скользят жадными взглядами по телам. В таком ключе они видят друг друга впервые и им до одури нравится. Пак вылизывает мощную шею, спускает к соскам, он знает — те чувствительные. Он посасывает, кусает каждый поочередно, теребит и оттягивает пальцами. Чонгук под ним уже растаявшее масло. Стоны срываются неконтролируемо, как бы связки не надорвал, стафф их за это сожрёт вместе с говном, как и мемберы собственно. У Гука на шее уже как минимум один внушительный засос, за это им тоже влетит знатно. Чимин спускается вереницей поцелуев к пупку, мокро обводит его языком, пошло толкается в него кончиком, а затем широким мазком лижет плотно прижатый к прессу венистый член. У Чонгука от удовольствия глаза закатываются. Он буквально лежит распластанным под своим маленьким хёном и не может даже пошевелиться, молча вручает ему поводья и даёт вести как тому вздумается. Пак берёт в рот. Немного, до середины, но и от этого у кое кого искры из глаз сыплются. Да он так кончит буквально сейчас. Пак этому случиться не даёт, отстраняется. — Малыш, мне нужно чтобы ты удерживал себя руками под коленями, притянув их к груди. И не отпускай, хорошо? — говорит, целуя в коленку. Чонгук кивает и выполняет веленое. Было бы для первого раза лучше использовать позу на четвереньках, но он просто обязан видеть его лицо. Чимин раскрывает презерватив, одевает его на пальцы, обильно смачивает смазкой, льёт дополнительно и на расселину. Гук оказывается гладким, красивым даже там. Пак завороженно смотрит на сжавшееся колечко мышц, поджавшиеся яички и гулко сглатывает. — Тебе нужно расслабиться, Гуки. Сперва это будет приносить дискомфорт, даже боль, но после это пройдёт, я обещаю. Чонгук верит. И когда чувствует первое надавливающее движение, пытается максимально расслабиться. Это же Чимин, его Чимин, маленький любимый хён, он не сделает ему ничего плохого. Первый палец погружается относительно легко, ощущения новые, но не отталкивающие. Второй принимается хуже, гораздо. Больно. Такое разрывающее чувство, будто это не два пальца, а вся рука по локоть. С уголков стекают предательские капли. Чимин отвлекает поцелуями везде, где может дотянуться, нежными, собственническими поглаживаниями по телу свободной рукой, лёгкой дрочкой. Пристально следит за каждой мелькающей эмоцией на очаровательном лице. Растяжка занимает много времени. Чимин не торопится, подходит к этому ответственно, хотя у самого чуть слезы не текут от перевозбуждения. Наконец, нестерпимое тянущее чувство отступает, складка меж бровей разглаживается, это начинает приносить удовольствие. Когда добавляется третий палец, это почти не портит ощущений, а когда Чимин находит заветную точку и вовсе разбивает в дребезги всю выдержку. Чонгук выгибается кошкой и стонет протяжно, бёдрами уже самостоятельно подмахивает, жаждет большего. Чимин ещё немного временит, добавляет четвертый палец и смачно ими трахает. Чонгук скулит. Этого одновременно много и недостаточно. — Чимини, пожалуйста …— молит. — Хён, прошу тебя! Пак медленно вынимает пальцы, что отдаётся легким жжением и неприятным чувством опустошения. Выбрасывает презерватив куда-то на пол и тянется за вторым, чтобы затем раскатать его по собственному члену, и за ещё одним, чтобы надеть его на Чонгука. У них нет сменного белья, не хотелось бы потом спать на грязных простынях. Чимин обильно льёт смазки и пристраивается к конвульсивно сжимающемуся колечку. Он нависает сверху на вытянутых руках, вены красиво вздулись. Чонгук опускает собственные колени и разводит их шире, обнимая ими за поясницу, руки закидывает за чужую взмокшую шею и тянет на себя для поцелуя. Чимин целует и вторгается в податливое теплое нутро. Медленно заполняет собой, растягивая эластичные гладкие стеночки. Чонгук стонет в чужой рот, Чимин жмурится и загнанно дышит. Он так долго держится, а в Чонгуке так хорошо. Пак даёт себе время перевести дух, а Гуку привыкнуть к размеру, а затем начинает покачиваться и лениво толкаться. Они жарко дышат друг другу в рот, никто не хочет отстраняться, пусть пот и льёт в три ручья. Они так жадны друг до друга. Чимин трахает его в медленном темпе, то и дело, задевая простату. Та уже взбухшая, воспаленная, каждый раз отдается диким импульсом по всему телу, разнося пленительное удовольствие. Они долго не протянут. У Чонгука уже бёдра дрожат, он Чимину всю спину исполосовал ноготками, на стоны уже сил не осталось, он охрип и только и может, что поскуливать. Чимин срывается на ускоренный темп. Вколачивается со звонким шлепком бёдер о нежную, уже покрасневшую кожу ягодиц. Доводит обоих до исступления. Гук кончает первым, заполняя презерватив белёсой жидкостью с открытым в немом стоне ртом. Сжимает Чимина в себе так сильно, почти болезненно, чем заставляет излиться и его. Пак заполняет презерватив толчками выделяющейся спермы и утыкается лбом в испарине в не менее влажное плечо Чонгука. И медленно выскальзывает, срывая шипение. Пак приходит в себя первым. Заботиться о себе и затраханном, сонном Чонгуке. — Малыш, ты в порядке? — интересуется, когда они уже улеглись спать под аккомпанемент вновь спустившегося дождя. — Всё замечательно, — улыбается. — Но боюсь, завтра я не смогу ни ходить, ни петь. — Нас за это трахнут, малыш, однозначно, — устало выдыхает. — Ни за что, никто кроме тебя не смеет этого делать. Никогда, — так по-детски серьезно. — Мой малыш, — прижимает покрепче и целует в линию челюсти. — Как теперь нам быть? Мы скажем мемберам? — волнуется. — Думаю, они и сами поймут, но в любом случае, тебе нечего бояться. На камерах нам по-прежнему нужно будет скрываться, а в остальном мы ничем не ограничены. — С тобой я ничего не боюсь, мой маленький любимый хён, — шепчет и медленно проваливается в сон.