Ночные кошмары

Когда Кеджуро доставили к Кочо, Танджиро не ощутил ожидаемого облегчения. Зияющая дыра в теле наставника отчетливо стояла перед глазами, даже когда мужчину, едва дышащего, находящегося всю дорогу без сознания, заносили в комнату Шинобу. Девушка сохраняла удивительное спокойствие и внешне оставалась невозмутимой и собранной, только Камадо видел, как быстро побелела нежная кожа медика и как часто она закусывала губы, сминая кончиками пальцев собственную форму. Танджиро также крепко сжимал холодную руку Ренгоку, ощущая перекатывающиеся между их ладонями подпекшуюся кровь и пыль. Он не хотел отпускать наставника, - когда Кочо кричала ему, что им надо поторопиться, что каждая секунда могла стоить Ренгоку жизни, Танджиро, словно обезумевший, смотрел на нее долгим потерянным взглядом. Едва ли мальчишка мог разобрать и половину слов, и не только потому, что Шинобу вдруг резко для него стала говорить на незнакомом языке, но ее губы – дрожащие от страха не справиться, упустить последний шанс спасти друга – расплывались перед глазами. У Танджиро в голове вата сплошняком, забивает уши, лезет через глаза, размывая всех в одно пятно, и только Кеджуро служил последним маяком, возвращающим в реальность. Шинобу хватает его за руку, дергает с такой силой, что на предплечье остаются красные полосы, когда тонкие пальцы столпа Насекомого соскальзывают. Камадо оскаливается, смотрит настолько враждебно, что девушка отшатывается, не узнавая в мальчишке того доброго и милого мечника, которому готова была доверить спасение человечества. И пока она просила растерянных Зеницу и Иноске помочь ей вытолкать младшего мечника из комнаты, Танджиро все еще находился в болезненно-подвешенном состоянии. Ощущение, что Танджиро видел столпа Пламени в последний раз, душило, заставляло раненным зверем цепляться за разорванную чужую форму, за мозолистые кончики пальцев – ему физически надо было чувствовать Ренгоку рядом. - Все будет хорошо, Танджиро, - хрипит Зеницу, делая последний рывок, и Танджиро падает, прикладываясь раненной головой о стену напротив закрывающейся двери. В ушах звенит, назойливо мельтешат черные точки перед глазами, и хочется кричать – так громко, чтобы глотку разрывало – как ему страшно. И, даже обращаясь к последним крупицам здравого ума, он навряд ли бы смог объяснить, что с ним. Их с Ренгоку не связывала долгая дружба, как с Зеницу и Иноске. Он не был родней, которую Танджиро боялся потерять настолько, что каждую ночь, как луна восходила на небо, видел мучительные кошмары. Ренгоку…он просто сразу стал каким-то особенным, занял все мысли и сердце мальчишки, пуская свои корни настолько глубоко, что сейчас, содрогаясь от подступавших слез, мечник с серьгами Ханафуда цепляется за Иноске и Зеницу. Он поднимает на них блестящий взгляд и поджимает губы, впиваясь зубами настолько сильно, что от мелких ранок собирается кровь, и алая дорожка стекает по подбородку. - Он сильный, Танджиро, - ласково говорит Зеницу, но его поврежденное горло дает о себе знать, и мальчишка кашляет с надрывом, прикрывая испачканными в крови руками рот. Он опускается к другу и мягко приобнимает его. Им обоим – да нет, всем троим – тоже сильно досталось: защищать сотни людей от такого страшного демона, как Аказа, едва ли казалось посильной задачей. Все, что истребителям требовалось – хороший отдых и лечение. Они никак не могли помочь Кеджуро своими переживаниями. – Пойдем, нам тоже нужно обработать раны. Камадо вяло качает головой. Он утыкается покрывшимся испариной лбом в плечо Агацумы и тяжело дышит. Воздух в коридоре прохладный, с летним сладким привкусом на кончике языка, и Танджиро слизывает соленый пот над верхней губой. Разве он может сейчас уйти? Он должен дождаться хоть каких-то новостей, он должен… - Моницу, - неожиданно серьезно произносит Хашибира, и желтые глаза Агацумы становятся больше. Зрачки сужаются, когда Иноске показывает красную ладонь, на которой вязкой жижей растекается кровь, и обладатель дыхания Грома сам осторожно касается затылка Танджиро – рана оказывается глубже, чем кто-либо из них думал. – Монпачиро, тебе бы прилечь. - Я никуда…не пойду… - отвечает Танджиро, дыша глубоко и влажно. Когда Зеницу и Иноске пытаются его поднять, мальчишка отбивается от их настойчивых рук, опирается на стену, с трудом стоя на собственных ногах, но смотрит так пронзительно и сердито, что по спине у обоих друзей проходится холодок. – Я никуда… - Тебе действительно нужен отдых, Камадо-кун, - Танджиро только и успевает обернуться. Тонкая ручка Канао метко ударяет по шее, и Танджиро не понимает, почему резко стало темно. Девушка легко подхватывает обмякшее тело младшего мечника. – Как Ренгоку-сан? Я лишь слышала, что его доставили в тяжелом состоянии. - Он, - Зеницу аккуратно умащает Камадо себе на спину, морщась. Обычно он вполне мог поднимать предметы, куда тяжелее его бессознательного друга, но сейчас, выйдя после битвы с довольно приличным списком ран, мальчишка чувствовал, как рвется каждое сухожилие, как наливаются свинцом перенапряженные мышцы, и все его тело начинает крупно дрожать. Иноске, понимающе хмыкнув, взял Танджиро на руки. – Если честно, - вновь обратился блондин к Канао, - все очень печально. В его теле буквально сквозная дыра. И я не знаю, что вообще можно сделать в такой ситуации. Чудо, что он просто добрался до поместья Бабочки живым. Девушка позеленела, вцепившись пальцами в ткань юбки; разворачивающаяся перед глазами картина заставила желудок скрутиться в жесткий узел. Слова Зеницу о том, что опасный демон не был повержен, ужаснули девушку еще больше. Ренгоку считался одним из сильнейших в ряду Хашира, и, если мужчина не справился, что уж можно говорить об остальных мечниках, которые попадутся разгневанному Аказе на пути. Искать демона теперь, когда третья Луна спешила затеряться среди теней высоких сосен, было бесполезно. Наверняка тот успел уйти достаточно далеко, воспользовавшись суетой и попытками истребителей быстрее принести Ренгоку к Кочо. - Мне кажется, - подал голос Зеницу, когда Иноске ушел с Танджиро к ближайшему медику, который смог бы сделать что-то с кровоточащей раной на вишневом затылке, - что Танджиро подсознательно чувствует опасность. У него в принципе хорошо развита интуиция. Да и нельзя было не заметить, как сильно заинтересован Аказа в Ренгоку-сане. Может, поэтому он такой…обеспокоенный? - Думаешь, Аказа вернется за Ренгоку-саном? - Я не думаю ничего, - Зеницу чихнул, а после застонал, прижимая руку к груди. Кажется, у него треснута кость ребра. – Танджиро думает. Или чувствует. Не знаю, какой-то он слишком нервный. - Его наставник умирает. – Сделала резонное замечание Канао и предложила мальчишке свою накидку. Зеницу слабо улыбнулся, отказываясь. - Нет, Канао-чан, ты его не видела. Это не было похоже на простое переживание. – «Здесь либо Танджиро действительно бессознательно знает, что Аказа вернется, либо он просто влюбился в Ренгоку-сана», - подумал мечник, не решаясь озвучить свои догадки вслух. Пожалуй, Канао не стоило знать о втором варианте, и всем предположениям следовало пока остаться лишь предположениями. Танджиро не помнит, как приходит в себя. Лишь поняв, что он снова в сознании, он пытается подняться на ноги. С плывущей перед глазами комнатой и подгибающимися коленями это выходит довольно сложно, но он цепляется за спинку кровати, потом за соседнюю, на которой беспокойно спит Зеницу, а после и за седзи. Лишь в коридоре его нагоняет сонный Агацума, тянет за чистую пижамную кофту, говорит про раны и как важно Танджиро еще хотя бы пару дней полежать, но мальчишка не слушает его совсем. Он заставляет себя выдавить какую-никакую улыбку, говорит, что в порядке, и делает несколько шагов, прежде чем упасть. - Он жив, - выдыхает Агацума, когда присаживается рядом с Камадо, и видит, как вишневые глаза вмиг наполняются теплыми слезами. Лицо Танджиро искажается гримасой боли и облегчения, затылок стреляет так, что он прислоняется к стене, лишь бы не стукнуться головой о пол. Ему жутко душно, воздух слишком плотный, чтобы им можно было дышать, и тошнота подступает неожиданно. Он даже на миг думает, что вот-вот вырвет кислотой рядом с другом. Но он так рад, что начинает тихо плакать, шмыгая носом и прячась за перебинтованными ладонями. Зеницу улыбается лишь уголками губ, одолеваемый необъяснимой тревогой. Но он не говорит больше ничего. Просто перекидывает руки Танджиро через свою голову, прося обхватить его шею, и снова, изредка кряхтя, несет Камадо обратно в комнату. Мальчишка с серьгами Ханафуда не успевает смутиться или сказать Зеницу поставить его – все мысли словно улетучились, он улетучился. Превратился в один большой комок счастья, готовый молиться всем богам, одаривать их такими бесконечными словами благодарности, что боги устанут слушать мечника. Поэтому он не замечает, как снова оказывается в своей постели, легкое одеяло укутывает уставшее тело, и Танджиро снова проваливается в сон. Просыпается Камадо спустя пару дней. Кочо тогда как раз осматривала Иноске, когда он открыл глаза, скидывая ногой одеяло на пол. Медик не удивилась, когда первым дело Танджиро осведомился о состоянии наставника. Девушка гордо заявила, что, пусть Ренгоку и приходит в себя всего на пару минут, чтобы попить воды, да и ранения все еще кровоточат, но он будет в порядке. Столпу Пламени просто необходимо дать время. Спустя еще день Кочо позволяет Танджиро навестить Ренгоку. Стоит мальчишке с серьгами Ханафуда оказаться в комнате, он застывает, жадным взглядом впиваясь в бледное лицо столпа, в его неподвижный, прикрытый все еще воспаленным после драки веком глаз. Левый был залеплен толстым слоем бинта, и Танджиро видел, как стремительно заполняется белая подушечка марли красной жидкостью. Камадо в испуге смотрит на Шинобу – та стояла рядом, напряженно сжимая руки в кулаки. - Я сейчас вернусь, - сказала она низким голосом и поспешила скрыться. Ей нужно было поменять повязку. Девушка не знала, в чем причина, но обработанная уже несколько раз рана никак не хотела затягиваться – все догадки сводились к крови демона, которая могла попасть либо в кровь самого Кеджуро, либо непосредственно в глазницу. Обо всем этом она поведала Танджиро, когда вернулась с ножницами, нитками и несколькими стеклянными баночками. Камадо сел рядом, осторожно беря руку Ренгоку в свою, нежно переплетая чужие пальцы, что время от времени сжимали его, когда Кочо медленно отрывала повязку. Мальчишка совершенно случайно увидел пустую глазницу, наполнившуюся кровью, и челюсть свело в предрвотном рефлексе. Он вскочил, мгновенно ища взглядом емкость, куда можно было бы вырвать скудный завтрак, и встретился с пониманием на лице Кочо. Девушка протянула ему небольшую миску, и непереваренный рис с мясом больно обожгли язык. Голова, как по чьему-то щелчку, наполнилась картинками битвы с высшей Луной, и следом вышла желчь. Затылок снова больно пульсировал, и мальчишка бросил быстрый взгляд на Шинобу. Та с постным лицом, заставляя себя абстрагироваться от всего, медленно зашивала рваную рану, обрамляющую некогда красивый глаз мечника. - В этом нет ничего страшного, - говорила она, делая новые стежки. Танджиро не до конца понял, было ли это обращено к нему или же медик пыталась убедить саму себя. – Я поменяю еще повязки на груди. Танджиро понял ее сразу, выходя, – видеть то, как Кочо заделала сквозную рану, он пока не был готов. В коридоре он столкнулся с Тенгеном. Мужчина хмуро поприветствовал его, нечитаемым взглядом прошелся по лицу Камадо и скосил взгляд на плавающие в кислоте блевотные остатки. - Ничего, ты привыкнешь, - скупо бросает он и мягко треплет мальчишку по вишневым волосам. Когда младший мечник, умывшись, возвращается, в комнате уже не было никого. Лишь спустя несколько секунд он увидел в конце энгавы разговаривающих столпов Насекомого и Звука. Кочо, насколько мог судить Танджиро по обрывкам, говорила о состоянии Ренгоку. В целом, все казалось почти оптимистичным, даже Тенген после долгого рассказа выдохнул спокойной. Только Камадо преследовало какое-то нервное, неприятное чувство. Оно терлось о стенки легких, словно ногтевые пластины о края шершавого камня, и мальчишка сжимался, желая, чтобы его, как и столпов, попустило. Нервы успокаивались, когда он был рядом с Ренгоку. Когда он касался его рук, его предплечий, косточки на локте. Когда ощущал приятное тепло от наставника, слышал его мерное, иногда сбивающееся дыхание – видимо, Кеджуро в такие моменты было особенно больно из-за ноющих ран. Танджиро за несколько дней, в течение которых старший не приходил в сознание, изучил некоторые части Ренгоку полностью. Как бы странно это ни звучало. Мальчишке нравилось разглядывать синие выпирающие линии вен, короткие светлые волоски на загорелой коже, мелкие родинки на виске, кончике носа и шее. Ему нравилось перебирать светлые локоны волос, осторожно проводить влажной губкой по длинным ногам Ренгоку, когда Кочо просила Танджиро помочь ей помыть мужчину. Ему нравились острые коленки, упругие мышцы бедер, ему нравились острые ключицы и как обтягивает кожа тазовые косточки. С каждым часом Танджиро настолько привыкал к Кеджуро, к его постоянному присутствию, что все меньше задерживался в своей комнате, предпочитая ночевать на неудобном деревянном стуле рядом с учителем. Зеницу же, обеспокоенный теперь не только состоянием столпа, но и друга, внимательно следил за тем, чтобы Танджиро нормально питался. Он часто таскал ему всяких сладостей и также оставался с Ренгоку. В комнате почти постоянно была тишина, и единственное, чем занимались мальчишки, – наблюдением. Танджиро непрерывно смотрел на столпа, на то, как Шинобу меняла повязки – он уже привык к местным ужасам, потому довольно спокойно воспринимал вид ран, обычно прятавшихся за белыми бинтами. Зеницу же с прищуром следил за другом, за его нежными касаниями, за теплой улыбкой, за грустью, отчетливо скользящей в глазах. Так прошло еще пару дней. Когда на десятый день после случившегося у Кеджуро поднялась температура, Танджиро снова превратился в параноика. Он сразу же метнулся за медиком, заваливал ее вопросами, не давая возможности нормально оказать первую помощь. Стоило девушке впервые дать слабину и рявкнуть на младшего мечника – по-другому Зеницу не смог бы назвать то, как резко и яростно Шинобу сказала Камадо успокоиться – Танджиро присел рядом с больным на стул. Она объяснила, что это, вероятно, инфекция, что температура спадет через несколько часов, что Кеджуро просто нужно принять еще лекарства. Температура не спала. Ренгоку лихорадило, его кожа покрывалась крупными каплями пота и была такой горячей, что плечи и шея обросли красными пятнами. Танджиро обеспокоенно суетился вокруг него, принося прохладную воду, делая новые компрессы и заправляя влажные волосы за порозовевшие уши. Даже мочки были горячими. Зеницу, спотыкаясь на ровно месте, словно птенец, семенил за Танджиро. Ближе к вечеру к ним присоединился Иноске. Шинобу, застав их всех в комнате столпа Пламени, ничего не сказала, хотя по ее недовольному лицу все и так было понятно. Лишь глубокой ночью мальчишки смогли заснуть, едва Ренгоку ровно засопел, вызывая у всех одинаково облегченный вздох. Танджиро проснулся, кажется, спустя пару часов от подозрительного шороха. Он усилием воли заставил себя открыть глаза и осмотрелся. Друзья, развалившись на небольшом диванчике, сопели, а Кеджуро… - Ренгоку-сан? – Танджиро осторожно коснулся чужого лба. Мужчина метался на кровати, подтягивая ноги. Он так сильно жмурился, что мальчишку бросило в жар от страха: а если швы разойдутся? если та дыра, которая раньше вмещала в себя прекрасный желтый, словной солнечный свет, глаз, снова наполнится кровью? Парнишке с серьгами Ханафуда хватило одного раза видеть воочию кровавые слезы. – Ренгоку-сан, все хорошо, все хорошо, - успокаивающе говорил мальчишка и погладил Ренгоку по макушке, видя, как все сильнее и сильнее хмурился столп. Со стороны казалось, будто тому снился плохой сон, но вдруг здоровый глаз открылся, и расширенный черный зрачок, затопивший почти всю радужку, уставился на Танджиро. - Аказа, - прохрипел он, и Танджиро почувствовал, как по телу пробежался табун мурашек. Под кожей все засвербело, страх, извиваясь червями, прорывался наружу, и он поджал губы, не смея вдохнуть. – Аказа, если я не… - Он слишком резко подался вперед, заставляя мальчишку отступить, и каким-то чудом поставил ноги на холодный пол. В теле мечника не должно было остаться сил совсем, но столп даже смог встать. – Я должен убить его. Все в опасности. Ренгоку сделал шаг, два. Танджиро продолжал удивленно наблюдать за наставником, не в силах поверить, что человек, у которого в груди едва начала затягиваться дыра, мог двигаться. Но стоило ему моргнуть, Кеджуро оказался на полу. Его ноги крупно дрожали, и каждая попытка столпа встать заканчивалась провалом. Младший мечник поспешил к нему, подхватывая под руки и помогая подняться. Он взволнованно смотрит на учителя, на его мечущийся, словно у безумца глаз, его красные щеки и тяжелое дыхание, горячие пальцы ложатся поверх руки Танджиро и сжимают так сильно, что мальчишка морщится. - Отпусти, я должен, - он прерывается, переводя дыхание, - пассажиры… они погибнут… нужно… нужно убить демона. - Прекратите, Ренгоку-сан, - Танджиро по блестящему взгляду понимает – у Кеджуро лихорадка. – Все закончилось, вы всех спасли. - Что? – Кеджуро поворачивает голову так неожиданно, что они соприкасаются носами, но Танджиро не чувствует и капли приятного волнения. Направленный на него глаз смотрит без особого доверия, и Ренгоку становится таким растерянным, что делает шаг назад от мальчишки. – Как?.. - Вы в поместье Бабочки, - на пробу говорит Танджиро, аккуратно сокращая между ними расстояние и беря раскрасневшееся лицо Кеджуро в ладошки, - все закончилось. Вы всех спасли, Ренгоку-сан. – Старший только открывает рот, облизывает потрескавшиеся губы и все еще сконфуженно смотрит в ответ. Камадо же напряженно следит за каждой эмоцией, мелькающей на любимом лице, и слышит, как Зеницу с Иноске потихоньку просыпаются, услышав шум. Мальчишка хочется обернуться к друзьям и сообщить такую невероятную новость, только Кеджуро грубо отталкивает истребителя от себя, да так сильно, что Танджиро, не ожидавший ничего подобного, падает на пол. Синяки, оставшиеся на теле, сразу же напоминают о себе, и Танджиро жмурится. - Ты лжешь. - Ч- - Ты лжешь, - повторяет мечник как в бреду и зло смотрит на Танджиро. – Ты заодно с Аказой. Ты тоже хочешь остановить меня. - Р-Ренгоку-сан? – Танджиро не понимает, отчего в глазах застывают слезы, но их так много, что несколько капель сражу же быстро скатываются по щекам. – О чем вы говорите? Как я могу быть за проклятого демона, который чуть не убил вас? Который лишил вас глаза? Кеджуро хмурится, прикасаясь к лицу, и чувствует шершавые бинты под стертыми от тренировок пальцами. Он сильнее давит на бинт, ощупывает щеку, бровь, каждый контур повязки, дыхание его учащается, становится таким тяжелым, что мужчина опирается рукой о кровать. Или же уставший организм больше не мог затрачивать последние ресурсы, оставаясь на полном нуле. Танджиро ощущает чужие теплые прикосновения и поднимает голову – взволнованные глаза Зеницу приводят его в чувство. - Ренгоку-сан, давайте я позову Кочо-сан? - Нет, у меня нет времени. Точнее, - он хватается за голову, сжимаясь всем телом от пронизывающего каждую кость спазма, и болезненный стон разрезает образовавшуюся тишину. Едкие желтые глаза демона всплывают всякий раз, как Кеджуро моргает, голос Аказы проникает через ушную раковину, обжигая кожу, и каждый удар, нанесенный им в битве, заставляет тело содрогнуться в новом приступе боли. Кеджуро бессознательно опускает руку на грудь и нащупывает плотные повязки. Он должен был умереть. С такой раной он должен был умереть. - Все хорошо, Ренгоку-сан, успокойтесь, пожалуйста. Вам нужно еще отдыхать. Кеджуро опускает взгляд на мальчишку, и Танджиро с ужасом приоткрывает рот. На больничной рубашке стало расползаться багровое пятно так стремительно, что он не понял, как дернулся в сторону Ренгоку, вовремя хватая мужчину и не давая его бессознательному телу рухнуть на пол. Он в немой мольбе смотрит на Зеницу с Иноске, и те без слов срываются за медиком. Камадо в это время ближе прижимает к себе наставника, убирает прилипшие к лицу пряди волос и видит, как за румяными щеками бледнеет кожа. Он осторожно подхватывает Ренгоку на руки и опускает на кровать. После случившегося, пребывая не в лучшем расположении духа и строя неутешительные предположения, Кочо запретила мальчишкам бывать в палате столпа Пламени. Танджиро, выслушивая ее долгую речь, часто хмурился и подавлял в себе желание воспротивиться. Увидев Ренгоку таким, старший Камадо тем более не мог оставить наставника одного. Вдруг Ренгоку снова накроют галлюцинации и он, сорвавшись, помчится к поломанным рельсам, к пропитавшейся его кровью земле. Пусть мужчина и шага не сможет сделать за пределы поместья Бабочки – он быстрее умрет, чем доберется до места битвы – но Камадо не сможет спать спокойно, зная, что столпа снова мучают кошмары. Потому ночью, после того как последний свет в доме Шинобу потух, Танджиро тихо прошмыгнул в комнату больного. Ренгоку лежал настолько неподвижно, что мальчишка мгновенно оказался рядом, приставляя ладошку к чужим ноздрям. Ничего. Никакого теплого дыхания. Танджиро мгновенно приник головой к обвязанной бинтами груди Ренгоку и облегченно выдохнул – он дышал. Слабо, очень медленно и тихо, но точно дышал. Сердце Кеджуро по-прежнему билось, и лишь от одного этого мечник с серьгами Ханафуда готов был заплакать. Он мягко и осторожно, стараясь не причинять лишней боли, обнял столпа. - Как вы меня напугали, - прошептал он, утыкаясь носом куда-то в область ключиц. Ренгоку на это беспокойно засопел. – Простите, простите. – Танджиро умостился на свое привычное, вытирая скопившуюся в уголках влагу. - За что…ты извиняешься? – Камадо так резко вскинул голову, что шея отозвалась неприятным хрустом. Он большими глазами уставился на наставника, видя, как здоровый глаз устало смотрит на него. Танджиро мигом наклонился к столпу, потрогал влажной ладошкой лоб и слегка улыбнулся. Незначительная температура была, но она навряд ли была настолько опасной, чтобы мальчишка снова бежал за Кочо. – Мальчик мой, сколько…сколько прошло… - Почти две недели, - тихо говорит он и давит подступающую улыбку. Кеджуро был в сознании и ясном уме, понимая, что происходит. – Глупо, наверное, будет спрашивать, больно ли вам. - Терпимо, - Кеджуро пытается перевернуться на бок, но раны мгновенно оплетают тело мучительной болью, и мужчина оставляет эти жалкие попытки. С губ слегает сдавленный, рваный вздох, и Ренгоку ловит на себе взволнованный взгляд. – Не стоит так…переживать. Удивительно, что я…я вообще жив. - Мы не могли вас потерять. – Камадо сжимает руками колени, опуская взгляд. Щек касается нежный румянец, но мальчишка так и не поднимает глаз. – Я не мог вас потерять. - Спасибо, юный Камадо, - Ренгоку ласково улыбается, и вокруг единственного уцелевшего глаза расплываются мелкие морщинки. Танджиро отвечает ему смущенной улыбкой. Кеджуро поднимает взгляд на потолок. Бинты на левом глазу ощутимо стягивают кожу, и краешек белой марлевой ткани выглядывает из-за переносицы, напоминая о том, какие потери он понес. У него нет глаза, его буквально собирали по частям, пытаясь срастить дыру в животе. Его скелет, кажется, заканчивался где-то на уровне солнечного сплетения. Сможет ли он сражаться дальше? сможет ли снова держать меч в руках? сможет ли вообще нормально ходить? Судя по тому, что нижнюю часть тела он почти не чувствовал, мужчине нужно было готовить себя ко всему. Стоило ли вообще это все его жертв? Можно ли считать этот бой победой? Аказа жив. Он жив. Его боевой опыт в несколько сотен лет и в сравнение не шел с Кеджуро. С теми бесчисленными тренировками, на которых мужчина истязал себя, чтобы стать хоть чуточку сильнее. И что в итоге? От Кеджуро больше нет проку. От него и не было проку. Он убеждал себя, что однажды сможет дать бой Музану. Что все его старания, все тысячи истребленных демонов дадут ему хоть какой-то шанс избавить этот мир от столь ужасного существа. Глупый. Глупый наивный мальчишка. - Ренгоку-сан? – Танджиро возникает перед глазами неожиданно, и Кеджуро не сразу понимает, почему взволнованное лицо младшего такое мутное. – Почему вы плачете? - Я что? – Столп Пламени пошевелил рукой, желая потрогать щеку, но лишь приподнял пальцы. Тело по-прежнему не слушалось его, и только лишь сейчас он почувствовал, как горячие слезы срываются с ресниц. – Ой, извини. Я…не знаю. - Ренгоку-сан, я даже представить не могу, что заставило вас плакать, но вам не стоит извиняться за свои слезы. – Камадо нежно стирает соленую влагу большим пальцем. - Забавно. Когда-то… я говорил тоже… самое Сенджуро. - Ваш младший брат? - Да, он часто… плакал, когда…был маленьким… - Столп улыбнулся. – Отец ругал его за это. - Что вызвало у вас слезы? – Вкрадчиво интересуется Танджиро, не убирая руки с лица столпа. Тот, кажется, и не возражал. Он, наоборот, ластился к прохладным рукам мальчишки, пытаясь спастись от удушающей жары. – Хотите принесу вам воды? Или положу на лоб компресс? - Нет, мне очень нравится…чувствовать твои руки. – Неожиданно говорит Ренгоку и замолкает, отводя взгляд в сторону. Танджиро не стал более напирать, видя, что у мужчины не было сил отвечать дальше. Кеджуро ощутил, как дрожащие пальцы Танджиро несмело коснулись его, лишь кончиками. Он слышал, как сильно и громко от волнения стучит сердце младшего мечника, как нагревается ладонь, что осталась лежать у него щеке, и не смог не улыбнуться. Камадо определенно был очаровательным мальчишкой, и у столпа даже в мыслях не было отрицать, что подобное бережное отношение ему очень нравилось. В груди, почти под самым сердцем, на месте тяжелой раны становилось немного теплее и спокойнее, когда Ренгоку смел допускать мысль, что он не один. Что где-то рядом есть невероятный мальчишка, который готов прикрыть его спину, поддержать. Пусть Кеджуро не уверен в том, что в дальнейшем их пути будут пересекаться. Если Шинобу все же подтвердит его догадки, и Ренгоку больше не то что не сможет сражаться, но и самостоятельно передвигаться, столп будет искать возможность устроиться в этой жизни. Он знает, что будет больно. Знает, что болеть будет не только тело, но и душа, стремившаяся истреблять жестоких демонов, защищать людей. И Ренгоку знает, как невыносимо ему будет быть в этой беззащитной шкуре обычного немощного человека. Даже сейчас, допуская эти мысли, ему хочется кричать, собственное бессилие разрывает его изнутри на мелкие кусочки, разбивает все надежды и всякий смысл жизни. Но сейчас – пока теплая рука Танджиро сжимает его собственную покрытую шрамами руку – он готов забыться. Всего на день, на час, на минуту забыться и утонуть в сладких грезах.