Жить и любить

Гет
G
Завершён
83
автор
Размер:
6 страниц, 1 часть
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
83 Нравится 9 Отзывы 8 В сборник Скачать

***

Настройки текста
— Ниночка, а вы, случайно, не поделитесь со мной данными о местонахождении Павловой? — подошедший к стойке регистратуры Кривицкий улыбнулся так обаятельно, как только мог. За неимением свободной минуты причину своей сердечной боли он не видел и не слышал ещё с утра. — У себя? — А чего не поделиться? — женщина сложила бумаги на столе в аккуратную стопку и вернула хирургу такую же тёплую улыбку. — Брагин с Ириной Алексеевной буквально только что успешно завершили операцию. Там ДТП привезли, пока вы оперировали, — пояснила она, — теперь уже у себя, наверное. В ту же секунду, по завершении своего доклада, ей показалось, что лицо Кривицкого потемнело поболее, чем пейзаж за больничными окнами. Там, за стеклом, бушевала вьюга, свирепствовал ветер и редкие прохожие осмеливались промелькнуть на горизонте. Кроме тех, разумеется, кого привозили на скорой. Завершение зимы выдалось отвратительным. Казалось, она злилась на всех вокруг, что те так яростно желают её спровадить, открыть окна и сердца весне, поэтому и отчаянно вымещала злость с помощью погоды в последние мгновения своего царствования. Во взгляде мужчины, до этого радостном и приветливом, теперь уже буйствовал такой же буран. Дубровская повела бровью, искренне не понимая, что так скоро изменилось в его настроении. — Операцию? С Брагиным? Ну я сейчас устрою этой Ирине Алексеевне… — прошипел Кривицкий, круто разворачиваясь и устремляясь в направлении кабинета заведующей отделением. — Ой-ой… — Нина недоумевающе посмотрела на растаявший силуэт хирурга и зашептала, подняв глаза к потолку, — да простит меня Павлова. Не сказать, что её сильно беспокоила участь начальницы, — Кривицкий в гневе представлялся ей так же маловероятно, как она сама на сцене Большого театра — но женщину сжигали любопытство и слегка ощутимое чувство собственной вины в сложившейся ситуации. Геннадий тем временем, предусмотрительно подслушав, чтобы в кабинете не оказалось никого лишнего, влетел в помещение, как в родной дом. Ирина, до этого прикрывшая от усталости глаза, мирно сидящая за рабочим столом и разминающая спину, вздрогнула и едва не упала с подпрыгнувшего вместе с ней кресла. — Ты что… — она запнулась, пытаясь сгенерировать из крутящихся в голове понятий и определений что-нибудь более-менее подходящее под культуру речи, — совсем страх потерял? — Ира, скажи мне, пожалуйста, — тяжёлым шагом он подошёл к ней, вставая напротив и упираясь руками в стол, — какого чёрта ты делала в операционной и почему я узнаю об этом последний? Это мне у тебя надо спросить: ты совсем страх потеряла? Не страшно больше, нет? Совсем не думаешь о своём здоровье! Павлова, широко раскрыв глаза, не отводила взгляда он него и его гневной тирады. В таком амплуа Кривицкий не представал перед ней очень давно. — Побудь на моём месте, — отойдя от шоковой реакции на эмоциональное выступление, Ирина тихо усмехнулась. — Почувствовал, каково это — переживать за тебя и твоё состояние, когда тебя недавно с того света вытащили, а ты рвёшься оперировать других? — Ира! Ирочка! Ты меня в операционную месяцами не пускала! — он обошёл стол и присел на корточки около неё, обхватывая прохладные ладони своими руками и медленно поглаживая их большими пальцами. — Но ты же только встала на ноги! И что ты творишь? Мне не нужен ещё один инфаркт, мне не нужны твои ночные рыдания. Почему когда что-то хоть немного наладится, ты начинаешь испытывать судьбу на благосклонность? — Кривицкий освободил её руки из своих и, ни о чём не думая, опустил голову к ней на колени, следом ощущая, как затылка коснулась её ладонь. Было в этом жесте что-то забытое, немного печальное и тоскливое. Но неизменно — нежное. — Я сегодня прекрасно себя чувствую, вот и пошла, — Павлова ласково перебирала пряди его волос, будто это действие, казавшееся таким интимным, было ей позволительно. Хотя только ей оно и было позволительно. — Аневризма брюшной аорты. Ещё и с вовлечением почечных артерий. Ген… это же как по заказу — для меня работа. — В этом отделении достаточно специалистов, способных справиться с этим без твоего участия, — он поднял голову, адресуя женщине строгий, упрекающий взгляд. Только волосы смешно растрепались и никак не складывались с его попытками злости в единый серьёзный образ. Она уже приоткрыла губы, чтобы что-то ответить, но в дверь постучали, и в проёме показалась физиономия Брагина — такой же потрёпанный, немного уставший, как и начальница, но неизменно весёлый. Кривицкий к этому моменту успел отойти к шкафу и ненадолго скрыться из поля зрения Олега. — Ирина Алексеевна, вы как? — не спрашивая разрешения, он по-свойски прошёл в кабинет и лишь тогда заметил ещё одного частого гостя здешних мест. — О, Геннадий Ильич… — хирург явно не обрадовался этой встрече, припоминая, с кем именно он неоднократно вёл беседы о том, как долго ещё Павловой не следует появляться со скальпелем в руках. — Я хорошо, — саркастично улыбнулась Ирина, а Брагин подумал о её клятве в случае чего взять удар на себя. Случай случился, а удар, кажется, сейчас получит он. — Да, я Геннадий Ильич, — Кривицкий, сунув руки в карманы халата, подошёл к хирургу вплотную. — С ней всё понятно, — мужчина махнул рукой в сторону Павловой, — этот человек если задумает что-то, упрётся — не сдвинешь, не переубедишь. Бесполезно. А вот ты, Олег Михалыч, ты-то куда смотрел, когда она с тобой в операционную заходила? — Да кто я такой, чтобы препятствовать! Партия сказала «надо», как говорится… — Брагин, медленно отходящий к столу, пытался не смеяться ввиду забавного угрожающего вида Кривицкого, но выходило плохо и глупо. — Ген, ну что ты в самом деле? Мы же во всём разобрались, — вмешалась Павлова, которая терпеть не могла обсуждение своей персоны. Ещё и в таком тоне. Ещё и между этими мужчинами. — Давай, прячься под юбку к защитнице! Тоже мне… подружки-конспираторы, — Геннадий не унимался. — А вот сейчас обидно было, — Олег скривил губы, уводя поникший взгляд в сторону. Однако за последние месяцы эти трое прошли через столько испытаний, что обижаться — сущая глупость, говорить можно было что угодно — честно, смело, прямо, а понятие «субординация» напрочь перестало существовать. Брагин и правда стал им лучшим другом. А виной всему, конечно, удивительная женщина по имени Ирина и её потрясающее умение находить приключения на свою и ещё десяток других голов. — Спасибо за представление в конце рабочего дня. Не пора ли нам расходиться? — Павлова, выстукивая ногтями по столу неопознанную композицию, окинула красноречивым взглядом сначала Олега, вставшего по левую сторону от неё, а потом и Кривицкого, подпирающего шкаф. — Ну, — Брагин потёр руки и поспешил ретироваться, аккуратно обходя ещё не до конца остывшего челюстно-лицевого хирурга, — хорошо, что всё хорошо. Желаю вам приятных выходных. — И вам того же, — кивнул Кривицкий, складывая руки на груди. — Как-то не очень убедительно. — Иди..те уже, Олег Михалыч! — мужчины, на долю секунду поколебавшись, пожали друг другу руки под тихий смех Павловой. Дверь за хирургом осторожно закрылась, оставляя в кабинете привычную пару: он, который, наверное, продолжит отчитывать её подобно провинившейся школьнице, и она, которая будет протестовать в силу природной вредности и отрицать свою вину до последнего. — Какой вы сегодня нервный, Геннадий Ильич, — Ирина откинулась на спинку кресла, слегка раскачиваясь и позволяя себе расслабиться, как минутами ранее, когда её покой не был так бесцеремонно нарушен. Удивительно, что не Фаиной. — Ты же меня и доводишь своими фокусами! — Кривицкий оставил шкаф без своей поддержки и недовольно рухнул на диван. — Ну прости меня. Ты же знаешь, я не могу без работы. Заполнять бумаги и руководить всеми издалека, конечно, весело. Но это надоедает даже мне, — она ненавидела оправдываться, и обычно строгий, командирский голос зазвучал мягко и покладисто. — И ты не можешь. Сам такой же. — Я без тебя не могу, Ира. А не без работы. Ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя. И нет минуты, когда бы я не вспоминал о том дне, когда могло случиться, что любить вдруг стало бы некого. А ты каждой своей выходкой возвращаешь меня к этому страху. Слова его отдавали в её сердце глухой болью. Отчего-то стало стыдно, хотя она и не понимала серьёзности предъявленных Кривицким обвинений. Или причина была не в операции, на которую она так безответственно сбежала, не поставив в известность своего… кого? «Кого?» — Павлова сама время от времени повторяла себе этот вопрос. Она опустила голову, рассматривая слегка дрожащие руки, и поджала губы, скрывая в них неожиданно смущённую улыбку. Спутанные мысли не могли выдать ни одной дельной фразы, и она, не придумав ничего лучше, развернулась к окну позади себя, где за приоткрытыми жалюзи туда-сюда сновал медицинский персонал. — Спасибо… — неуверенно произнесла на выдохе. Какой всё-таки идиотский вариант ответа на что-то вроде признания. — Ир, — она спиной ощутила его присутствие рядом, а мужские руки опустились на спинку кожаного кресла. — Я устал… Павлова напряглась, всей душой желая, чтобы у его слов было продолжение, чтобы он не оставил её один на один с этой репликой, не ушёл именно сейчас. — Я устал от неопределённости, Ира. Скажи, наконец. Может, я зря волнуюсь, трачу последние нервы, эмоции? Может быть, тебе это совсем не нужно? Контроль за каждым твоим шагом — конечно, ты терпеть этого не можешь, — пальцы то сжимали, то разжимали плотный материал, вторя ритму вырывающихся наружу мыслей. — Скажи, Ира, кто я для тебя? — Никогда так не говори, — потянувшись поправить упавшую на глаза чёлку, но на самом деле — украдкой смахнуть непрошенную слезу, Ирина развернулась обратно, натыкаясь на его прожигающий взгляд. Фоном к и без того скачущим в сумасшедшем темпе мыслям перед глазами мелькали эпизоды прошлого. Павлова так старательно хотела их забыть, стереть из памяти, что они и правда по прошествии дней стали полупрозрачными, нечеткими, призрачными. Или она выдавала желаемое за действительное. Практически год он живёт в её квартире. Нет, не потому, что она пригласила его по большой любви и их взаимоотношения можно было бы охарактеризовать этим же понятием. Просто в один роковой весенний день жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов — в самую неожиданную, в самую кошмарную сторону. А потом несколько часов неравной борьбы в операционной, лишь бы вырвать эту женщину из цепкой хватки смерти. Потом — бесчисленные бессонные ночи у больничной койки и самые неутешительные прогнозы из всех возможных. Даже из уст таких заядлых оптимистов, как Брагин. Потом — её квартира, в которую, кажется, перестало заглядывать солнце и воздух в которой безвозвратно пропитался запахом лекарственных препаратов. Болью, ощущением бессилия и опустошения, утраченной надеждой. В этой квартире только стрелки настенных часов звонко, раздражающе отмеряли минуты проходящей мимо жизни. Забывая о себе, он выполнял каждую её просьбу, каждое поручение и каждый приказ. Со стойкостью и железной выдержкой переносил все упрёки и срывы. Был рядом каждый час этих неисчислимых тёмных дней. И даже находясь за пределами её квартиры — в Склифе, в продуктовом магазине, в аптеке — а это место давно стало ему вторым домом, — мыслями был лишь с ней. Не позволял отчаиваться, не разрешал сдаваться, не отпускал ни на мгновение руки. Тихо прикрывал веки, пряча за ними собственное желание сорваться и разрыдаться, когда она у него на коленях в очередную ночь без сна обессиленным голосом кричала о том, как хочется снова жить, работать, любить. Ласково, дрожащей рукой гладил по волосам, повторяя уже утратившую от частоты произнесения смысл фразу «всё будет хорошо». Уже почти не надеялся, но бесконечно верил. Глупо и бесконечно верил, что судьба всё же обязана подарить им ещё немного счастливых мгновений. И не так давно её внутренний стержень, который она практически надломила собственными мрачными мыслями, его усилия и молитвы, которые он бросил к одному единственному желанию — лишь бы она встала на ноги, талант, профессионализм, участие и доброта их коллег вернули Павлову к той жизни, о которой она не прекращала просить какие-то высшие силы, когда никто не видел и не слышал, уткнувшись в подушку, ощущая, как дорожки слёз неприятно щиплют и жгут лицо. Кто-то скажет: «Повезло». Кто-то скажет: «Чудеса». И лишь немногим будет известна истинная цена. Вымолили, вырвали, отвоевали у всех законов и правил жизни, встали против времени и судьбы. Смогли. — А что я должен думать, Ира? — голос Кривицкого вытянул её из воспоминаний в мир реальных, нынешних проблем. — Что ты нужен мне, — сказала правду, честную, ничем не прикрытую, ни на секунду не задумываясь. Так глупо и так страшно. Сначала она боролась за его жизнь, забыв все обиды прежних дней, рискуя всем, что только у неё было. Потом он собирал её по частям — и в прямом, и в переносном смысле. Находил сотни причин, по которым ей ещё следует жить, радоваться, любить, но умалчивал одну, главную — себя. Не злился на время, не торопил события, ни за что не показывал усталости — просто ждал и верил. И её заставлял. — Тогда слушай меня, — он снова опустился на корточки около неё, находя прежнюю позу «грозного нависания» не самой удачной. — Я, конечно, совсем как-то не подготовился. И желаемого эффекта произвести не получится. Ну да ладно, я наверстаю. Но что пора сказать, Ира, — каким бы строгим ни казался Кривицкий некоторое время назад, нынешние его интонации выдавали волнение, — пока жизнь не устроила нам новых сюрпризов. А если устроит — пройдём через всё вместе… Стань моей женой, наконец, — он прижал её ладонь к своей щеке, заглядывая в блестящие глаза, внимающие каждому его слову. Павлова улыбнулась, но получилось как-то огорчённо. Зелёные глаза искали в интерьере кабинета предмет, за который можно было бы зацепиться, но выходило плохо: мужчина напротив, как назло, занимал всё пространство перед взглядом. А может, не только перед взглядом? Может, пора признать, что и в мыслях? — Теперь, видимо, моя очередь спрашивать: зачем я тебе такая — старая, больная, — Ирина хрипло рассмеялась, вспоминая, как раньше Кривицкий увиливал от этой ответственности в виде кольца на безымянном пальце, — а ещё ужасно вредная, своенравная, помешанная на работе, треплющая нервы и всё всегда делающая по-своему? Зачем? — Глупости какие. Но если и так, то я займусь твоим воспитанием, — улыбаясь, он качал головой, всем видом показывая, как ничтожно малы её шансы ответить отрицательно. — Я уже просил и попытаю удачу ещё раз. А полюбишь меня снова, Егорова? — Мне кажется, в этом нет надобности, — она равнодушно пожала плечами. — Я настолько безнадёжен? — его взгляд утратил былой задор, и Кривицкий поник. — Нет, но эта просьба абсурдна. — Обидно, досадно… Но, может, ты и права, — он грустно усмехнулся, опираясь на край стола и поднимаясь. — Ты никогда не понимал меня с первого раза, — Ирина тяжело вздохнула. — Я спрашиваю тебя: зачем мне полюбить тебя снова… если от этого состояния я не могу избавиться вот уже лет сорок? Кривицкий, задумавший развернуться и покинуть помещение, вдруг остановился, изображая нешуточное удивление. — Ирка… — воодушевлённый шёпот пронёсся по кабинету. Его голосом эта форма её имени всегда звучала нежнее, тёплее и роднее любых «Иришек» и «Ирочек». Глуповатая улыбка не могла сойти с её лица, и Павлова протянула ему руку, намекая о помощи. Ухватившись за протянутую в ответ ладонь, она поднялась с кресла, оказываясь вплотную к мужчине. Не теряя драгоценного времени, он сгрёб её в объятия, носом утыкаясь в волосы, и она охотно поддалась его напору. — Женой, значит… Твоей? Наконец? — повторила Ирина, отчеканивая каждое слово, сжимая его плечи в своих руках и мысленно поражаясь, как в этот открытый кабинет, нарушая драматизм момента, ещё никто не вломился. — Моей, — из её импровизированного списка дефиниций он выбрал одно — главное. Теперь и она нашла главную причину жить. Жить и любить.
Примечания:
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.