Вкус гвоздики и уроки рисования

      Время течёт незаметно за любимым занятием, скользит между пальцами словно песок. Вот и Мирабель не успела опомниться, как над горами Энканто уже занимался багрово-малиновый рассвет.       - Снова засиделась до утра, - сонно пробормотала младшая дочь семьи Мадригаль, разминая затекшие спину и пальцы рук. Не думала Мирабель, что её относительно недавнее увлечение может так затягивать в себя: бедная Касита полночи недовольно скрипела половицами под кроватью, двигала рабочий стол девушки, даже рассыпала стопку бумаги с набросками, лежавшую на подоконнике, лишь бы привлечь внимание своей любимицы и отправить девушку спать. Увы! Мирабель лишь продолжала работать, не обращая внимания ни на шорохи крыс в застенках дома, ни на пятна краски на коже и начисто испорченной блузке, ни на чувство песка в уставших глазах. Она хотела успеть закончить портрет абуэлы к началу празднования юбилея последней.       Мазок, еще один, еще… Запах красок, масла и растворителя кружил голову… Наконец, Мирабель издала восхищенно-уставший вздох. Работа окончена. С холста на девушку смотрели сверкающие глаза её любимой бабушки. Глаза, тепло которых грело её последние три года со дня разговора у Каньо-Кристалес. Глаза, в которых отражался блеск крыльев тысячи желтых бабочек.       - Как думаешь, Касита, за пару дней успеет высохнуть? – зевнула Мирабель, стирая рукой капельки пота со лба. Теперь и лицо было в краске. Ответом девушке было распахнувшееся окно ее комнаты.       - Действительно, на воздухе будет быстрее. Gracias!       Свежий воздух определенно бы не помешал и юной Мадригаль. Девушка подошла к зеркалу в попытке оценить свое нынешнее состояние хотя бы в отражении: несколько бессонных ночей, проведенных взаперти за холстом давали знать о себе. Собранные в пучок волосы на манер прически мамы были взъерошены, очки висели на самом кончике носа. Края испачканной в красках «рабочей» блузки выбились из-под пояса юбки, что была в более плачевном состоянии. Под глазами залегли тени, от которых не спасала даже сиеста. Камило пошутил недавно, что, когда его озорная prima занимается очередной работой, становится «вторым tio Бруно», только с кистью и карандашами в волосах вместо крыс и не такая жуткая. «Возможно, он в чем-то и прав, - подумала Мира тогда про себя. – Может быть».       «Второй tio Бруно» … Tio… Подойдя к открытому окну и вдыхая прозрачный утренний воздух, Мирабель в очередной раз вспомнила, когда же эта пресловутая приставка в его имени стала отдавать горечью на её языке, словно бутон гвоздики – пряностью, которую девушка оценить так и не смогла. Слишком непривычная, слишком горькая. Просто «слишком».

***

      За три последних года изменилась не только семья Мадригаль. Преобразился и сам Энканто. Горы стали открыты для внешнего мира, постепенно наладилась торговля с соседними городами и поселениями. Энканто заиграл новыми цветами. Необычные, интересные вещи, привезённые издалека очаровывали Мирабель. Кое-что оказалось до боли знакомым и родным для более старшего поколения их зачарованного городка. В один из дней Мира заметила у одного прилавка старого сеньора Моралеса – единственного художника в городе. Он о чем-то рассказывал одному из прибывших торговцев, активно жестикулируя и смеясь.       - Buenos dias, сеньор Моралес! О чем ведете речь, если не секрет? – не скрывая любопытства подбежала Мирабель к беседующим. – Нашли что-то интересное для себя?       - И тебе buenos dias, юная сеньорита Мадригаль! Ты права, я нашел кое-что. Этот молодой человек решил сегодня осчастливить одного старого художника! Смотри, - сеньор Моралес открыл большой деревянный ящик и продемонстрировал Мире содержимое.       - Это же… Неужели краски?! Масляные?! Настоящие?       - Вижу, ты очень осведомлена, Мирабель, - улыбнулся в густые усы художник. – Неудивительно. Альма ведь в свое время наблюдала, как я писал портрет её любимого Педро, что висит в вашем доме. Должно быть, она рассказывала об этом тебе.       Улыбка немного сошла с лица сеньора Моралеса. Он знал дедушку Мирабель. Видел, как тот погиб и как страдала Альма тогда… Все горевали по Педро. Тогда художник решил: теми красками, что удалось успеть унести с собой из старого дома, он перепишет портрет мужа Альмы с её кулона. Принесет утешение ей и всем, кто знал юношу и тосковал по нему.       - Это была ваша последняя работа, сеньор, - с нотками грусти сказала Мирабель, - спасибо вам за неё. Но теперь вы снова сможете писать, ведь так?       - Боюсь, что в таком почтенном возрасте мне не справиться в одиночку, сеньорита. Без помощника не обойтись, - задумался сеньор Моралес, - с умелыми руками и глазами, которые повсюду могут разглядеть красоту и свет. Понимаешь, о чем я?       - То есть вы… я… меня… Серьёзно?! – воскликнула Мира. – Но я рисовала только в детстве мелками, хоть мне это и нравилось. Думаете, я справлюсь с маслом?       - Уверен, что справишься, Мирабель. И не только с маслом. Ты очень талантлива, и я научу тебя всему, что знаю. Если захочешь, конечно! – засмеялся сеньор Моралес.       Мирабель завизжала от свалившейся на неё радости и возможности научиться чему-то интересному, кроме шитья и вышивки.       - Обещаю учиться прилежно, сеньор Моралес! – улыбнулась в ответ Мира.       Семья одобрила новое занятие младшей дочери, даже где-то старалась ей помочь. Мирабель быстро делала успехи. Конечно, сеньор Моралес не сразу вручил ей краски и кисти. Было множество теоретических моментов, без которых просто не получилось бы идти дальше. Мирабель освоила работу карандашом. Он стал её вечным спутником в освоении искусства рисования. «Как крысы tio Бруно» …       И только спустя более года Мирабель смогла написать свою первую работу масляной краской – портрет своего учителя.       Сеньор Моралес учил Мирабель человеческой анатомии с точки зрения художника: пропорции, линии и изгибы тела. Иса часто просилась быть моделью, ведь «её позы идеальны». Мира подшучивала над сестрой на это счет, но её помощь принимала с удовольствием. Просила Мирабель и других членов семьи: сеньор Моралес учил, что разнообразие форм важно для навыка художника.       Но, когда дело дошло до освоения рисовки рук, Мирабель поняла, что помочь ей может только один человек. Тот, с кем обстоятельства сблизили её более, чем с кем-либо ещё из семьи.       Руки tio Бруно подходили как нельзя лучше. Тонкие запястья, длинные и худые музыкальные пальцы, чуть грубоватые ладони. Но такие теплые и родные… Мирабель запомнила это тепло с момента их первой встречи в стенах Каситы.       Ещё недавно, после восстановления дома, Мирабель и Бруно часто бывали друг у друга в гостях. Они могли обсудить абсолютно все, рассказать о своих мыслях и переживаниях. Разделить друг с другом те боль и одиночество, что долгие десять лет терзали их. Могли тихонько сидеть рядом и тепло друг друга обнять, взять за руку; от этого тепла Мире было очень уютно и не так одиноко. Да и Бруно в такие моменты казался девушке особенно счастливым.       Иногда провидец рассказывал истории из своего прошлого, а Мирабель делилась последними новостями из города. Девушка говорила про торговцев, что привезли новые приправы для готовки. Что нашлась у них одна пряность с интересным названием «гвоздика»: пахнет странно и на языке оставляет непонятную горечь. На это tio Бруно лишь тихо засмеялся.       Но песок времени продолжал струиться сквозь пальцы: Мирабель взрослела, а Бруно чаще стал пропадать в своей башне, отдаляясь от девушки. Их беседы стали ограничиваться лишь обычными фразами. Взаимные походы друг к другу в комнаты прекратились. И Мира искренне не понимала, в чем же дело. Провидец словно нарочно избегал племянницу. Все реже садился с ней рядом за общим столом. Отводил взгляд во время разговора. Не прикасался к ней…       Теперь же казалось странным, почему Бруно согласился помочь племяннице в её обучении. Более того – предложил поработать у себя.       - Tio, потерпи чуть-чуть, осталось совсем немного, - в очередной раз проговорила Мира, увлеченная очередным наброском. Она любила работать в тишине, и комната в башне Бруно подходила идеально. Мирабель уже и не помнит, когда была здесь в последний раз. Вся немногочисленная мебель вроде была все та же, но что-то казалось другим, словно чуточку безумным.       – Твои крысы таскают мои наброски из комнаты, знаешь об этом?       - Прости, sobrina, они в последнее время полюбили шелест бумаги. Даже листы из моих блокнотов пропадают. А ведь в них нет абсолютно ничего интересного, в отличие от твоих рисунков, - немного нервно ответил Бруно девушке. – Антонио говорил, что крысы не хотят ему рассказывать, куда они прячут бумагу.       - А что в твоих блокнотах? Тоже решил научиться рисовать? Так, теперь правой рукой возьми мою левую – это последний набросок на сегодня, обещаю, - заверила Мирабель. - Или ты решил заняться писательством?       Рука Бруно заметно дрогнула. Он на пару мгновений замешкался, но все же взял руку Миры в свою.       - П-писательством? Что ты, что ты! Какой из меня писатель?! Так, записываю некоторые идеи для теленовелл…       Голос tio прозвучал не слишком убедительно. Совершенно точно за этим ответом что-то скрывалось. Мирабель чувствует, как Бруно дрожит.       В комнате повисла неловкая тишина. Её нарушал только скрип карандаша. Он скользил по бумаге и рождал форму сплетенных рук.       Мирабель переводит взгляд от наброска к рукам и обратно. Казалось бы, эти пальцы столько раз касались ее, и такой обычный жест как сейчас не должен заставлять её волноваться. Но кожа горит под прикосновением этих восхитительных «Восхитительных?», чуть грубых пальцев, карандаш перестает слушаться хозяйку, как, впрочем, и дыхание, что норовило сбиться или прекратиться вовсе. И сердце стучит так громко, что, казалось, Долорес слышит его биение даже сквозь песочную завесу в башне предсказателя.       «А если бы tio Бруно коснулся меня не так, как сейчас? Если бы провёл рукой вверх по предплечью, огладил ключицу и шею… Прикоснулся бы кончиком большого пальца к губам…»       Карандаш выскользнул из руки Миры. Бруно от неожиданности дрогнул, но племянница и вовсе не обратила внимания на это. Она была словно не здесь.       «… другой рукой крепко прижал бы меня к себе, запустил свои пальцы мне в волосы. Поцеловал бы меня… Его руки бродили бы по моему телу, распаляя все сильнее, крепче сжимая меня за бедра и талию. И он бы шептал моё имя, чуть касаясь губами кожи… - Мирабель…»       - Мирабель…       «- Мирабель…»       - Мирабель.       «- Мирабель…»       - Мирабель!       - А? - только от более громкого возгласа Бруно, Мира пришла в себя.       - Все в порядке, sobrina? Ты словно оцепенела, – забеспокоился провидец. – Что с тобой?       Девушка испуганно посмотрела на родственника. Её тело дрожало, а щёки пылали жгучим пламенем. Кровь стучала набатом в её голове.       - Все-хорошо-tio-Бруно-прости-я-видимо-очень-увлеклась-наброском-уже-наверное-поздно-да-и-ты-устал-давай-на-сегодня-закончим-спасибо-за-то-что-согласился-помочь-мне! – на одном дыхании выпалила Мира, высвободила свою ладошку из руки Бруно и, захватив стопку с набросками, пулей вылетела из комнаты дяди.       Только оказавшись у себя в комнате, девушка закрыла лицо руками, пытаясь унять свои мысли и жар, разлившийся по всему её телу, и который почему-то особенно сосредоточился внизу живота.       - Bendita Virgen Maria… - прошептала Мирабель. Только сейчас она поняла, что руки её tio пахнут гвоздикой. И что она пропала…