От мая до июня

Май в этом году выдался жарким, настолько, насколько бывает жарким редкий май в Йокогаме. На солнцепеке плавились дороги, разливаясь в пылающем воздухе черной бензиновой лужей. И запах стоял соответствующий — по всей округе в пределах частной клиники пахло чем-то подпаленным и горьким, этот запах расползался неприятной едкостью на языке. Пот стекал по светлой шее, пока молодой господин элегантной внешности совершенно неэлегантно плюхнулся на больничную кровать и подставил щеки под прохладные волны кондиционерного воздуха. В палате было тихо и одиноко, потому что единственный человек, что находился рядом с ним сейчас, лежал с плотно закрытыми глазами и являл собой гравитационный центр белой комнаты. Рядом с ним — такие же печальные и увядающие — стояли азалии, от которых пахло так, будто вся горечь мира въелась в бледную тонкую кожу. Иной человек мог пожалеть соседа по палате, проявить сочувствие, но — Аято, удивительно, но не было жаль даже себя. Когда тебе двадцать с хвостиком, на твоих плечах семейный бизнес, жизнь сестры и ответственность, ты устаешь как собака, проводя на работе большую часть жизни, — тебе действительно перестает быть жаль и себя, и других людей. На жалость не остается ни времени, ни сил. А потому и полумертвого соседа по палате ему тоже жаль не было. В любом случае, сосед был молчаливым, а это все, чего требовалось от таких соседей. Аято, как ни крути, все устраивало. Молодому господину семьи Камисато нравилось наблюдать за людьми, нравилось смотреть на спешку мира вокруг него, а потому вялая медлительность времени в этой палате убивала в нем все человеческое, даже больной сосед становился невероятно интересным. Единственное, правда, что было видно под таким углом — это точеный профиль лица, позолоченный солнечными лучами и трубки, вьющимися змеями огибающие исхудавшее тело. На секунду Аято даже показалось, что парень не дышит, будто его грудная клетка замерла вместе с миром вокруг, но ему это все лишь казалось — жара разъедала мысли и утомляла, с ней не справлялся даже кондиционер. В общем и целом, стоял май. А Аято, кажется, умирал. *** Люди не любят быть в одиночестве, потому что по-настоящему ты никогда не остаешься один. Либо чужие мысли, либо твои собственные — и для отчаявшихся второй вариант был действительно ужасающим — ничего страшнее собственных мыслей не было и быть не могло. После них остаешься ты человеком с серединки на половинку. Да и вообще, после такого человеком тебя назвать очень сложно. Поэтому в первую ночь, проведённую Аято в частной клинике на мягкой и отличной от домашней кровати, он старался ни о чем не думать, но не думать не выходило. Такой вот была проблема любого среднестатистического человека — не думать не выходило даже у дураков. И мысли вновь заползали под кожу и стрекотали там цикадами. Больничная рубашка вымокла на спине, неприятно прилипая к коже, но сил на то, чтобы перевернуться со спины на бок не было, особенно сейчас, когда жидкая дрема иногда охватывала все тело, не переходя при этом в полноценный сон. Ближе к утру размышления всполошились, когда пульс его соседа принялся неистово скакать. Уснуть у Аято в любом случае не получалось — от знания того, что рядом с ним лежит почти мертвый молодой человек его возраста начинало становиться тошно. Ему хотелось смотреть на дурацкие азалии, или встающее солнце за окном, но безразличный к чужим страданиям, не испытывающий совершенно никакой жалости — он взглядом притягивался к впалым щекам и постоянно думал о том, каково это — терять собственную жизнь, когда вокруг билась и кипела цветущая весна. Думал и не принимал этой несправедливости. *** Ближе к середине мая в больничную палату заглянула светленькая девочка с забавной гулькой волос. Девочка принесла с собой букет свежих анемонов и влетела внутрь легко, словно была апельсиновой зарянкой. Зарянка улыбнулась широко и щебечуще представилась Ёимией, подругой его соседа по палате. Вот тогда Аято и услышал то имя впервые. Соседа звали Томой. Имя удивительным образом мягко и плавно перекатывалось на губах, и оно было определенно лучше, чем титул «Мой сосед по палате», который каждый раз приходилось соскабливать с языка, чтобы поведать заинтересованной Аяке, как у него дела. Так вот, чужое имя казалось замечательным. Ёимия редко навещала своего друга, в больнице он лежал едва ли не вечность, а ехать до Токио ей было достаточно далеко, да и вырваться посреди недели из суматохи рабочих будней не получалось, потому что большую часть времени, как тот же самый Аято, она работала — помогала отцу в лавке с фейерверками. Но Тома был ее лучшим другом, а потому навещать его каждые выходные она считала своим долгом. Ёимия была болтливой, Аято все еще был любопытным и скучающим, а потому разговор при любом его начале утекал в сторону безмолвного Томы. Тома был старше Аято на год, и по описанию своей подруги, был самым замечательным и талантливым человеком на свете. «Не талантливым, а трудолюбивым» — поправила его Ёимия. Он вкусно готовил, любил наводить порядок и кормил бездомных животных, которые жили в питомнике, на последние деньги из своей стипендии. Еще Тома любил данго и своих друзей, которых считал семьей. В общем и целом, Тома был мечтой. Мечты казались Аято недостижимыми, потому что по большей части были переменчивы, но Тома не был переменчив. Тома был потрясающим, не понятно правда, насколько сильно гиперболизировала Ёимия, когда рассказывала о нем Камисато, но это все совершенно не имело значения. Потому что парень-мечта лежал на соседней койке и собирался умереть. Ёимия не могла быть в палате вечно, ее звала работа и помощь старику-отцу, она чмокнула Тому в обе щеки, а на прощение обернулась, чтобы попросить Аято об одолжении. «Он ведь все слышит, все понимает» — сказала она, — «Если тебе не сложно… Мог бы ты с ним говорить, хотя бы иногда? Я была бы тебе очень признательна…» Аято ничего не ответил на обещание упорхнувшей зарянки — Ёимии, и палата с ее уходом вновь стала безжизненной и пустой. Потому что Аято не умел создавать душевное тепло, а Тома все еще умирал. Так что в итоге вновь настала тишина. *** Проблема с общением разрешилась сама собой, когда в один из дней Аято пришел навестить Итто — здоровенный бугай с разумом шестилетнего ребенка. Аято заранее знал, что тот к нему придет, он слышал его бодрый голос с первого этажа, то, как громко он поднимался по лестнице, на ходу умудряясь сбивать с ног медсестер. Его ругань с персоналом заставила Камисато тихо хихикать в ладонь, отчего родинка на щеке чуть сползала, а глаза по-лисьи изогнулись дугами. Итто был хаосом в хаосе, и если он решал кого-то навестить, поддержать или утешить, от этого нельзя было спрятаться и уйти, потому что Итто нес добро с сокрушительным, просто ужасающим упрямством. Итто был ходячей катастрофой и лучшим другом Аято. Он вальяжно зашел в палату, с помпой, чтобы в итоге простецки поздороваться с Аято и пройти мимо него к безжизненному телу Томы. «Так этот тот самый, о котором ты говорил! Привет, Тома, братан, рад знакомству. Я наивеличайший Аратаки Итто, наверняка ты слышал о моей музыкальный группе, аха!» «Как только ты немного подтянешь здоровье, я приглашу тебя послушать нашу музыку!» Этот парень почему-то всегда имел бесконечный запас оптимизма и надежды, от которой иногда становилось душно. Потому что Аято видел, что Тома не подтянет здоровье. Тома, скорее всего, не доживет до конца года, и Тома, вероятно, точно бы не оценил музыкальные предпочтения Итто. «Не слушай его, Тома, Аято не верит даже в мою победу на жучиных боях, что уж говорить о более сложных вещах!» «Лучше наоборот не слушай Итто», — удивляя самого себя, произнес Камисато, — «Он не выиграл ни одного жучиного боя, так что я свожу тебя на его выступление когда-нибудь, и ты сам убедишься, что оно ужасно.» Аято никогда в жизни бы не произнёс ничего подобного, не будь рядом Итто, потому что он умел держать язык за зубами, всегда верил в правду и не верил в пустые ожидания. Хотя это не мешало втайне от Итто ставить на его жучиные бои мелочь, завалявшуюся в кармане. Детям, что побеждали его, этих денег с лихвой хватило бы на несколько килограммов мороженого. А Итто не хватило бы, потому что денег он не выигрывал. Аято не любил слепой оптимизм, но Тома. Тома не подавал никаких признаков сознания, но Камисато понял, о чем тогда говорила ему Ёимия. Тома переставал казаться мертвым, потому что слова и люди вокруг делали его живым. Возможно, с самого начала проблема была вовсе не в нем, а в Аято, потому что являясь живым и полноценным, он самолично закапывал себя в землю. *** И началось все с того, что майское солнце укрыли плотные шторы, ведь светочувствительные глаза болели каждый раз, когда его лучи заглядывали в больничные окна, и Аято начинал читать что-то из Осаму Дазая в полутьме. Было ужасно скучно. Хотя. С другой стороны, а кому не бывает скучно? Конечно, человек не от большого ума не может себя же развлечь, а потому что даже большому уму иногда нужна передышка и скука являлась ее естественным результатом. Так вот, Осаму Дазай казался Аято скучным, а Тома, по ощущениям теперь лежащий не в другом конце комнаты, а будто бы рядом, — нет. Он был хорошим молчаливым слушателем и Аято лишь надеялся, что тот ничего не запоминал, или может быть, даже и не слышал. Потому что тогда он словно бы говорил сам с собой. Себе и так известно, какие там глупости в собственной голове, а вот другим эти глупости не было необходимости слушать. «Я не люблю классику.» — признался Камисато вслух, поводя глазами из стороны в сторону, чтобы те отдохнули от чтения. «Но ничего другого мне все равно не принесут.» «Аяка отказывается приносить мне технику, но она погуглила твою страничку в Твиттере, тебе она нравится. Классика.» «Ёимия не говорила о том, что ты ее любишь.» «Кто тебе больше всего нравится?» «Может быть, это что-то, что могло понравиться и мне.» «Но вряд ли.» Аято продолжал молчать, делая паузы, словно бы ждал ответа, а потом возвращался к чтению скучной и унылой литературы. Иногда он уставал от чтения и начинал вести праздные разговоры, или просто рассказывал о своей жизни и о своей младшей сестре. Потому что кроме этого в больнице делать было нечего. Потому что эта больница была мертвой, и люди тут были на грани смерти. Потому что это была больница для болеющих раком, и сейчас и он, и Тома были в тонущей лодке, но если у Аято еще был огромный шанс выплыть, то у Томы он был едва ли, он был по горло в воде. Но с другой стороны, по горло в воде, а не по макушку. И Аято, который ни во что и никогда не верил, неожиданно начал это делать. *** Кроме редких встреч с Ёимией, Тому больше никто не навещал, даже родители. В отличие от родителей Аято, они были живы, просто так вышло, что мать Томы была в другой стране и приехать сюда не могла, а отец был редкостным подонком и просто бросил и его, и семью. Тома перебивался на подработках, встречал новых людей, заводил знакомства и учился выживать там, где другие уже давно опустили бы руки и сдались. Но у Томы не было много денег, у семьи Ёимии их тоже не было, их не было ни у сбежавшего отца, ни у далекой матушки, ни-у-ко-го. И Тома умирал в этой палате в одиночку, потому что лечение было дорогостоящим, а люди все еще бедными. Иногда, когда Аято говорил с Томой о семье, он осторожно осуждал тех людей, которые звались родителями Томы, потому что в его глазах положение было бедственным. Никто себе родителей не выбирает, а потому он мог с полным недоверием относиться к тому заросшему, небритому человеку, который однажды зашел к ним в палату, пока Аято рассказывал длинные монологи Томе, сидя на полу рядом с его кроватью, чтобы тот лучше слышал. Семью не выбирают. А даже если бы и выбирали, Камисато не знал никого, кто согласился бы иметь в отцах этого мужчину, вспомнившего о своем единственным сыне лишь спустя несколько лет. Аято убрал книгу подальше и встал на шатающиеся слабые ноги, загораживая собой обзор на бледное Томино лицо, а потом решил узнать о цели визита того человека. Смысла спрашивать о том, кем тот являлся, не было, потому что черты чужого сморщенного, словно изюм, лица, полностью повторяли нежные черты лица лежащего на кровати молодого человека. Родителей не выбирают, но. Если бы выбирали, Аято бы скорее решил разбить чужое лицо, чем позволить этому человеку быть чьим-то родителем. Потому что только родственники могли подписывать бумаги о прекращении лечения пациента. И это было именно той целью, с которой его отец заявился в эту больницу. *** Конечно, не должно было возникнуть и мысли, что Камисато Аято позволил ему это сделать. В конце концов у него было много денег, которые он никуда не тратил, а еще ярая потребность в собеседнике. И, возможно, на ситуацию повлияло то, что Аяка принесла ему и его ноутбук, и его рабочие бумаги, но тот продолжал сидеть около чужой кровати и вслух читать ненавистного Осаму Дазая, потому что так было интереснее. Аято все еще был засранцем (правда, теперь кажется, чуть меньшим, чем в начале мая) и любил вставлять свои язвительные комментарии прямо посередине очередного предложения. Есть такая у людей интересная черта характера — некоторые показывали свою истинную натуру лишь тогда, когда полностью доверяли человеку, другие — когда пытались от человека защититься. Аято поднял взгляд от книги чуть повыше, чтобы в очередной раз очертить чужое лицо внимательным взглядом. Тома и правда был милым, настолько, насколько милым мог быть золотистый ретривер. А еще у него был кроткий ершик волос и глубокие синяки под глазами. В коридорах было тихо, в палате так тем более, а врачи так и не появились. Аято знал — медсестры должны были забегать каждые два часа, чтобы перевернуть Тому из одного положения тела в другое. Но их не было, а часы отмерили уже на тридцать минут больше положенного с нужного времени. Тома выглядел ломким и хрустальным, а потому Аято, сам такой же слабый, поднялся с постели, подходя к кровати Томы и аккуратно разглядывая его лицо. В конце концов, он мог помочь, пока силы еще не совсем покинули его. Задевая руками трубки катетеров и оглаживая ладонями кожу, скрытую легкой больничной рубашкой, Камисато приложил немного силы и помог парню принять привычное положение тела. Когда-то давно, будучи еще совсем юным студентом, он проходил больничную практику и помнил, как противно ему было касаться тел других лежачих пациентов. Как нервозно он подходил к своей работе, как не мог не одергивать рук и не морщить лоб. Наверное, поэтому он и не стал полноценным врачом. В любом случае, Тома не вызывал неприязни, и Аято подумал, что было бы прекрасно касаться его живой и теплой ладони тогда, когда того хотел бы сам Тома. Если бы он вообще хотел, чтобы Аято его касался. Аяка, зашедшая в гости к брату, тихо прикрыла за собой дверь, скрывая от всего остального мира печальную улыбку Аято и мост из сплетенных рук. Он не сидел за работой, не подтягивал оправу очков к переносице легким движением руки и не смотрел в монитор ноутбука. Существовало много людей, что были заняты лишь работой, это была главная цель их жизни и их стремление, такие люди никак не отличались от полумертвых. А полумертвым Аято сейчас не выглядел. *** Когда красивые гладкие волосы начали путаться в расческе и выпадать клоками, Аято не расстроился. В конце концов, большая их часть все равно оставалась на голове, и худо-бедно собиралась в тонкий хвостик. Когда ему спалили вены правой руки и перешли на левую, он все еще продолжал подбадривать себя любованием Томы и чтением теперь уже Харуки Мураками в течение тех пяти дней, что он оставался в больнице и лежал под капельницами с катетерами в руке. Когда в глотке поселилась тошнота, а нос забился запахом химии, он практически привык и к одному, и к другому, все это было мелочами по сравнению с тем, что начиналось позже. И даже тогда, когда тело стало вязким и тяжелым, когда клонило в сон так, что он засыпал в приемном покое в ожидании врача, он не расстраивался и держал себя в приподнятом настроении. Потому что солнечная Ёимия откопала в телефоне старые видео, на которых еще здоровый и счастливый Тома выводил на прогулку своего пса Торомару, готовил на кухне печенье, задувал свечи на праздничном торте и улыбался так, словно его улыбка могла осветить этот мир не хуже солнца. Коридоры в онкологическом отделении были пустыми и гнетущими, вокруг скапливался вкус и запах смерти, но просматривая раз за разом видео с Томой, Аято совершенно не думал ни о своей болезни, ни о горячем июне за стенами больницы, ни о проблемах, что остались там, дома. Он думал о больничной палате, заставленной цветами — лотосами, маками и ландышами. Он думал о том, как однажды спросит у здорового и улыбающегося Томы, не хочет ли тот сходить с ним на весенний фестиваль, полюбоваться цветущей сакурой. И если он согласится, Аято возьмет его аккуратную ладонь в свою, чтобы наслаждаться той жизнью, которая у них может быть. Которая должна у них быть, ведь они ее заслужили. *** Парень зевнул так, будто только что прослушал скучную воскресную мессу, и придержал коридорную дверь рукой, другой в тоже время сжимая очередной цветочный букет. В последний раз он навещал Тому неделю назад, а потому слишком торопился, расправляясь с рабочими делами с двойной силой и мотивацией, коих у него ранее никогда не было. Мысли радостно кружили голову, и даже очередное возвращение в больницу не могло их раскроить. Однако когда привычная уже комната встретила его приглушенным солнечным светом и безупречной белизной, Томы там не оказалось. Его кровать была пуста, ни капельницы, ни подушек, ни привычного лучистого лица. Только завявшие на подоконнике и тумбе цветы в вазах и банках, убитые и поникшие. Приступы паники накатили резко и больно ударили в голову, врезались в него со всего размаху. Руки дрогнули, Аято почувствовал, как голова слегка накренилась в бок, тело, и без того слабое, в разы потяжелело, и накатившая усталость заставила его опереться на дверной косяк. Если бы не вовремя шедшая мимо медсестра, Аято бы еще долго стоял в прострации, не зная, куда себя деть и что поделать с той бурей эмоций, которая враз захватила его. «Вы так не переживайте, как только пациент вышел из комы, его сразу же подготовили и увезли на операцию. Я вас заверяю, у нас лучшие врачи, вы только не волнуйтесь. Пожалуйста, присядьте.» Аято предложили выпить воды. Аято осушил целый кувшин, пока неловко мялся в коридоре на диване, ожидая результатов операции. Аято прожил сразу несколько жизней и исчерпал весь запас сил, как душевных, так и физических. Удивительно, как много нового можно испытать, единожды влюбившись. *** «Еще до операции у меня случались провалы в памяти и частые обмороки. Так что я совершенно не помню, какой сейчас год и кто был последним президентом Японии. Но то, как ты назвал Дазая неисправимо скучным занудой и лупанул его книгу об пол я запомнил.» Тома рассмеялся, поглаживая пальцами сухую руку Аято, слипающиеся глаза которого были прикованы к чужой улыбке. В любом случае, июньская жара достигла своего предела. А Камисато Аято заново учился жить и любить.