Заходят в трактир колдун, лжебог и узурпатор

      Яркий блик скользит по острию ножа, и Гвине с завороженным видом следит за ним, резким движением кидает солнечный зайчик на листву. Сейчас он схватится за гриф лютни и начнёт перебирать струны, озарённый идеей новой песни. Иссел не мешает, следя за другом из-под прикрытых век. Ведь тот — сам, что солнечный зайчик, светит, скачет, завораживает, и столь же быстро гаснет в пасмурный день.       Но Гвине вскакивает на длинные ноги, оборачивается на тракт, выглядывая из-за широкой липы, за которой они прячутся. Подаёт ему знак встать следом. Иссел неслышно возникает за его спиной, раздражённо выдыхая сквозь сжатые зубы, быстро прибирает каштановые волосы в пучок, закрепляет спицей. День был слишком хорош, чтобы их не нашла работёнка: по тракту лениво ползёт торговая повозка, запряжённая двумя лошадьми.       — Ну ты глянь, — восторженно шепчет Гвине, затыкая нож за яркий кушак под цветастым пончо, так, что и не разглядишь, и подворачивая облизанные кончики рыжих прядок.       — Давай без глупостей, — говорит Иссел, и его голос звучит предостерегающим бризом перед раскатом грома.       Но Гвине лишь отмахивается, снимает с плеча лютню и размашистым шагом направляется к тракту. Иссел ведь всегда такой зануда. Но в том и состоит его роль. Иначе бы эта дурашливая задница давно была бы нашпигована стрелами.       — Люди добрые! — тянет Гвине, сопровождая свои слова грустным аккордом, —

— Дорога гнала, как моур за плечом,

Подмётки стёрлись, а мы ни о чём.

Добрые люди, приют на денёк?

Споём и станцуем — хоть ночь, хоть весь срок!

      Таланта у Гвине не отнять, его голос льётся стихами без особого усилия, и люди на повозке прислушиваются против воли. Иссел идёт его тенью, но пока не берётся за флейту, что висит на его груди: оценивает обстановку. Повозку волокут сильные тягловые лошади, на месте возницы сидит старик, а на стоге сена, закрывающем ящики, лежит мужчина. При виде него Иссел незаметно касается ножа. Старая привычка, она помогает ему сконцентрироваться на тактике. Он из тех, кого успокаивает холодная сталь, а не слова или объятия.       Гвине, правда, уже начинает новую песню. Музыка льётся из-под его длинных пальцев, пока Гвине огибает повозку по дуге, запрокидывает голову, красуется ярким золотом глаз.

— Ах, Златой Град — не виденье ли сна?

Башни в облаках, звон мечей, как весна.

Я бродил между пёстрых рядов и садов у дворца,

И украл сладкий плод с прилавка купца.

      Он оживляется, когда мужчина на повозке приподнимается на локтях. О, если тот признается, что не слышал песни о воре в Каас’Хале, Гвине будет мучить его ею до конца дня, всем десятком куплетов.

— Молнии там — блеск копий и стрел,

Каждый воин — небесный огонь, так он смел.

И горел на закате тот город живой —

Град огня, красоты… навсегда он со мной.

      — Да кто ж поверит россказням барда? — хмыкнул мужчина на телеге, откинул с плеч тёмно-рыжие распущенные волосы. Судя по тому, что цвет проявлял себя лишь под полуденным солнцем, он был с востока земель белоглазых.       — А ты представь, — подмигнул ему Гвине, отпуская струны сопроводить его речь затихающей нотой, —

— О, дивные фрукты с далёких морей!

Град огня, град искателей прелести дней!

      Старик на козлах хрипло рассмеялся: вот уж кто, должно быть, слышал эту песню не раз. Иссел не исключал, что он мог слышать её от самого барда, но уже миновали те дни, когда их пускали в таверны или на дворы. Сейчас Иссел даже не был уверен, дошла ли их слава до розыскных портретов. Хотя цена за голову бы раззадорила самолюбие Гвине.       Мужчина смеряет их взглядом, с котором за ленцой прячется насмешка. Но Гвине не смутить критикой: беря новые аккорды на струнах, он крутится под взглядом публики, красуясь и показывая себя. Иссел знает: так он оценивает свои шансы. Гвине видит людей насквозь, он не против общества как женщин, так и мужчин, и не делает меж ними разницы. Многих подкупает его открытость. Но этот мужчина пренебрежительно хмыкает очередной заигрывающей улыбочке барда. Тут Гвине просчитался.       — Вассан, подбросим этих музыкантов? — окликает он старика. Верно, партию они разыграли как надо, раз путники не разглядели за их спинами ножей. Гвине отвешивает низкий поклон.       — Мы будем премного благодарны, — Иссел уже было с облегчением выдыхает, что его товарищ оставил рифмы, как тот задевает струны, и угол его рта непроизвольно дёргается. Гвине умеет выводить из себя.       Люди не останавливают повозку, и им приходится забраться на ходу. Пока длинноногий и проворный Гвине перелезает на козлы, Иссел присматривается к поклаже за сеном. Мужчина вооружён кривой саблей и баклером, вряд ли потому, что в этих краях наслышаны о грабителях на тракте. Скорее уж в такой неприметной телеге в одном из деревянных ящиков скрыто что-то важное.       — Куда держите путь, песенники? — шепелявит старик, явно благодушно настроенный к развлечению в их лице.       — В долину Белого Гнезда, что лежит за укрытыми лесом скалами к северу отсюда, — охотно поделился Гвине, взмахнув рукой в предполагаемом направлении.       Они никогда не были в Белом Гнезде, а всё, что знали о тех землях, почерпнули из слухов. Но мужчина меняет позу, полулёжа на стоге сена, дабы удобнее расположить ножны. Что ж, насчёт ценного груза они не ошибаются. Быть может, стоит предупредить Гвине не вмешиваться в эту авантюру. Одно дело — грабить купцов и фермеров, и совсем другое — вмешиваться в снабжение долин. Им ни к чему неприятности.       — В таком случае, нам, похоже, по пути, — подтверждает его догадку благодушный тон старика.       — А что твой спутник всё молчит? — замечает мужчина, кивая на него.       — Он не лучший собеседник, — представляет его Гвине, явно расстроенный тем, что внимание публики на миг обошло его персону. Верно, дело Гвине — отвлекать на себя внимание. Его дело — исподтишка перерезать пару глоток. — Иссел, скажи, как ты благодарен этим людям, что они любезно согласились нас подбросить!       — Ага.       — Вот видите! — страдальчески заламывает руки Гвине, в сердцах отмахивается от него. — Зато у него неплохо получается играть на флейте. Иссел, дуэтом!       Только мужчина собирается возразить, что без надобности продолжать игру, как Гвине уже трогает струны и подстраивается под льющиеся ноты:

— Я ступил во дворец — ни забвенья, ни снов,

Где дыхание — шёлк, а шаги — будто зов.

Там она — Королева средь золота стен,

Взор её точно песни манящих сирен.

      Иссел берётся за флейту и песня становится более складной, старик на козлах начинает пристукивать ногой в такт. Гвине откидывается на козлах, запрокидывает голову к синеве небес. Порой Иссел гадает, ради чего он поёт, ради чего убивает. Он никогда не знал признания, хоть за его внешность знатные дамы и мужи платили бы чеканным золотом, а за его голос — пожалованным Змеем серебром. Одень его в шелк и бархат, и никто не узнает в нём разбойника с большой дороги. Иссел часто спрашивал себя, отчего Гвине не купит себе местечко под крылом у какого-нибудь богатея, почему на его плечах изношенное пончо, а высокие сапоги стёрты до дыр.

— Иди же, — сказала, — певец мой ночной,

Спой мне то, что таишь за веселой игрой.

И я пел для неё, как поют для любви,

Что приходит, как буря, и жжёт изнутри.

      Рыжие волосы Гвине вскинуты ветром, он подставляет веснушчатое лицо солнцу и улыбается ему как самой Королеве. Иссел знает, что он прирождённый актёр, и эту улыбку считали искренней сотни очарованных глаз, но ведь когда-то она была настоящей.

— И хоть снова я в пыли дорог и фонарных огней —

Песня та — моё золото, слава, трофей.

      Гвине учит не все песни, что обретают славу в народе, а некоторые поёт, покуда они не станут жечь слух, как эту. Порой Иссел задаётся вопросом, обусловлен ли его репертуар чем-то кроме дурного вкуса.       Разумеется, он никогда не был в Золотой Столице и Королеву не видел, лишь воображал. Но та неведомая пассия, которой он посвящает эти стихи, скорее всего существовала в жизни барда. Иссел уверен, что она была или вдовой, или хозяйкой двора. Но о том Гвине никогда не обмолвится.

— Я ушёл до рассвета — не в ссоре, не в страх,

Просто вольному сердцу тесно в шелках.

Я не пленник венца, я не шут при дворе —

Я лишь голос, птичья трель на росистой заре.

      Иссел был практически уверен, что причина была в другом. Возможно, Гвине не был единственной пассией своей «Королевы», а быть может, та оказалась той ещё сукой при ближайшем знакомстве, или вовсе потащила бедного барда к алтарю. Впрочем, детали этой истории он додумал сам по песням, в которых, как известно, практически всё приукрашено.       Его друг не зацикливается на смыслах, он жонглирует ими, предоставляя публике гадать, сколько правды в его стихах. Насколько знает Иссел, эту песню Гвине подслушал в одном из трактиров, у красавицы-бардессы, и изменил её под себя. Пой эти строки женщина, в них бы прибавилось складности, а любовь показалась бы чище и возвышенней.

— Ах, Златой Град! Ты остался вдали —

В речах влюблённых, в дорожной пыли.

      Гвине страдальчески вывел последний куплет, встал на козлах и закинул лютню на ремне за спину, чтобы выхватить ножи из-за кушака. К делу он переходил резко, не давая жертве опомниться. Если бы рот Иссела не занимала флейта, он бы попытался высказать свои опасения.       Но теперь, когда всё решено, пусть бард пеняет на себя.       Старик издаёт негодующий вскрик, когда они вдвоём бросаются на мужчину, что успевает заслониться от удара Гвине баклером, вынуть саблю из ножен. Ножи Иссела вонзаются ему под рёбра, и на сено льётся алая кровь, воздух со свистом покидает разрезанные лёгкие.       Иссел вскакивает и пинком сбрасывает тело мужчины в пыль, от удара о землю тот затихает. Гвине пожимает плечами, глядя на старика.       — Ничего личного, — бросает он, вращая в руке нож. — Но ты видел нас.

Я вежлив, учтив — но скажу наперёд:

кто выдаст меня — тот на дереве спит в оборот.

      — Неужели у человека искусства не осталось милосердия к старику?! — тот бледнеет на глазах, сжимая повод лошадей перед обнажённой сталью. Другой рукой хватается за сердце, поднимается к горлу, к вороту кафтана. — Ради всего святого, прошу…       Иссел обхватывает голову старика сзади и перерезает глотку. Затем выхватывает из его руки кинжал, что тот прятал за пазухой. Гвине сдавленно хмыкает, поднимает повод и останавливает взволнованных лошадей.       — Я уж было думал, что мы запугали его.       — Здесь люди пуганные. Нам ещё повезёт, если за ними нет охраны, — произносит Иссел, тут же в висках отзывается тупая боль. Кто просил его вспоминать. Лучше замолкнуть вовсе, и делать, что просят. Убитым не будет числа, где бы он ни был.       Гвине вскидывает голову, с мгновение прислушивается к лесу и беззаботно отмахивается от него.       — У тебя красивый голос, Иссел. Никогда не думал петь? — дурашливо усмехается бард, пока он склоняется разломать крышки ящиков. В ответ Гвине слышит только напряжённое молчание, и пожимает плечами. — Как хочешь. Не всем же быть такими прекрасными, как я.       Иссел молчит, что тот мог бы и не красоваться перед кучкой трупов. В ящиках они находят крысиный яд, сомнительные жидкости в амфорах и бочонках с землистым и гнилостным запахом. Скорее всего, это удобрения или отравы для посевов, но что за люди везли их в долину Белого Гнезда и с каким умыслом, они уже не узнают. Возможно, они пошли наперекор чьему-то злому умыслу, но героями их не назовут. Зато у этих путников водились деньги. В толстых кошелях звенит чеканное золото с портретом юной девы, Королевы Вольяшут. Как и песни, лик её явно приукрашен художником.       Они распрягают коней, забирают всё, что смогут использовать, не прибираясь за собой. Достаточно и того, что мертвецы не доложат о них стражам, что наверняка рыскают по тракту. Они сворачивают с дороги под сень пронизанной солнцем чащи, Гвине снова трогает струны:

— Я не князь и не жрец, не любовник при ней —

Мне милей лес глухой, да пожитки в суме.

Там, где звон — не монет, а натянутых жил,

Я свободен — и жив, как доныне не жил.

      Иссел довершил парой нот на флейте. Ведь Гвине любит уходить эффектно. Ещё одно справное дельце и хорошая добыча, ещё одно «случайное» убийство в череде их заурядных будней.