Путы моего сожаления

      Избейте меня до полусмерти, мучайте сутками без перерыва, оторвите язык за все лишнее, что случайно слетало с моих губ и облейте кислотой, за то, что так и оставалось неозвученной мыслью. Сожаление может проесть тебя до костей, словно плотоядный червь или изголодавшийся лев. Оно - моя веревка, которую я постепенно затягиваю на своей шее, все ещё не способная убить, но душащая нестерпимо.       Он так и не сказал ему ни слова. Ни одного, даже самого маленького словечка. И Тэхёну из-за этого было больно на душе. Ведь, частично, это он виноват, ну или Ким просто так считал.       Юнги просто каждый день приходил с работы, как обычно, вечером и садился на своё любимое место на диване, поджимая к себе колени. Он мог читать книгу, рисовать или писать что-то, хотя листы всегда оставались чистыми, да даже просто спать, свернувшись клубком, словно кот.       А Тэхен садился у его ног и пытался согреть его вечно холодные, словно изо льда, ступни. Но они никогда не становились теплыми. И Ким всегда смотрел в глаза Мину. Глаза, чей взгляд постоянно был расплывчатым, не четким, элементарно пустым.       Ким был словно верный пёс с его хозяином, на душе которых были неизлечимые шрамы и за их спинами оставалось много чего не самого хорошего.       Тэхен всегда готовил на Мина завтрак и ужин, хотя тот никогда их не ел. Ким готовил ему, даже если знал, что Юнги придет поздно ночью и будет слишком уставшим и вымотанным, для того, чтобы есть.       В такие дни Тэхен просыпался ночью от скрипа двери и шагов по коридору, сопровождаемыми стуком металлических ключей о деревянную поверхность коридорной тумбочки. Тогда Ким сонно улыбался Юнги, который устало заваливался на кровать рядом с ним. От него всегда веяло дождем и приглушённым ароматом его парфюма, который к вечеру почти выветривался. Тэхен любил этот запах, поэтому хорошо засыпал, крепко обнимая когда-то своего Юнги.       На утро половина кровати, что принадлежала Юнги, всегда была пустой и идеально заправленной, словно так никем и не тронутой.       По выходным Тэхён всегда сидел на диване рядом с Мином и что-то делал для него: иногда читал вслух его любимые книги, иногда включал фильмы, которые они всегда смотрели вместе, а иногда просто говорил с ним и даже пытался спорить и ссориться, что было очень тяжело, при отсутствии ответа. – Тебе хорошо со мной?       Ни слова в ответ. – Как ты вообще? Что на работе нового?       Вновь без ответа. – Хочешь пойдем в парк? Там было наше первое свидание, помнишь?       Снова тишина. – А меня, меня ты помнишь? – с наворачивающимися слезами на глазах, опять спрашивал Тэхён.       Но ответа, как и всегда, не было.       А Тэхён всегда спрашивал, роняя соленые слёзы на диван.       А ответ никогда не следовал за вопросом. Ведь мертвые не умеют говорить. Они навсегда замолчали, когда был нажат спусковой крючок или проехал поезд, когда лезвие ножа встретилось с кожей или нога ступила с крыши.       И Киму было чертовски больно. Он ненавидит. Но ненавидит не Юнги, гордость которого, очевидно, оказалась сильнее, чем любовь, а себя, за то, что не побежал за Мином, не извинился и не забрал вновь к себе.       И ведь Тэхен мог бы отпустить любимого, как это делают все, и свободно жить дальше, как, скорее всего, хотел бы Мин. Но Ким этого не хотел. Он не хотел терять того, с кем провел половину своей жизни, пускай и так уже потерянного. Он был слишком верным. Ведь без Юнги он потеряет абсолютно все. Поэтому он продолжает мучать себя этой болью.       Избейте меня до полусмерти, мучайте сутками без перерыва, оторвите язык за все лишнее, что случайно слетало с моих губ и облейте кислотой, за то, что так и оставалось неозвученной мыслью. Сожаление может проесть тебя до костей, словно плотоядный червь или изголодавшийся лев. Оно - моя веревка, которую я постепенно затягиваю на своей шее, все ещё не способная убить, но душащая нестерпимо. Я бы мог ее разрубить, чтобы дышать полной грудью и жить дальше, но она - последнее, что связывает меня с тобой. Поэтому я продолжаю.