Семья — это сложно

Химура Рей знает, что она всегда была не такой, как все. Ей два года, и она учится говорить и ходить быстрее и легче своих сверстников; речь грубая и неточная по краям, но порою слишком осмысленная для её возраста; движения неуклюжи, но больше от неразработанности, чем в недостатке опыта. Но она была вторым ребёнком в семье с двумя работающими родителями, а потому её воспитание поручали няне и редко бывающим в гостях бабушке с дедушкой. Ей четыре года, когда она научилась читать, она ослепительно улыбается родителям, когда ей разрешают читать не только книги с картинками, и не обращает внимание на последующий выговор, что девочкам так широко улыбаться не принято. Ей пять лет, и её причуда — это самое удивительное и увлекательное, что она могла видеть: снег кружится вокруг неё, а пар выходит с каждым дыханием, у неё краснеют пальцы и белеют губы, а лёд формируется в детализированные фигуры. Она работает и работает над ними, не имея ничего конкретного, и теряет сознание от злоупотребления своей силой. Впрочем, вид больничного окружения отчего-то кажется привычно успокаивающим. Ей семь лет, когда она впервые думает, что отражение в зеркале не подходит. Оно кажется искажённым и кривым, чем дольше она в него смотрит; холодные пальцы касаются поверхности, лицо прислоняется ближе; она смотрит и смотрит, ответ всегда кажется ближе, но её зовёт мама, папа, дедушка или старший брат и момент уходит. Ей двенадцать лет, когда приходит пубертатный период, и она закрывается в себе, неуверенность произрастает из безразличия старшего брата и строгости родителей. Она знает, что они любят её (он знает, что его любили, ценили, обожали, но это было слишком подавляющим; это были руки, клетки, темнота, красные глаза), но какая-то часть неё не может доверять им, какая-то часть её переполнена первобытным ужасом, и она замирает в ожидании удара. Ей пятнадцать, когда она вырывается в небольших формах максимализма: она выбрасывает юбки и платья из шкафа, она берёт свои самые тёмные цвета теней, лака, помады и наносит их; она не приходит домой после школы не раньше десяти и получает наказание. Оно не столь страшное, и она знает это. Могло быть хуже. Гораздо хуже. Но её садят под домашний арест, и стены такие душные. Её стены — это дерево и рисовая бумага на раздвижной двери. Её-его стены это серое месиво со следами когтей от ужаса, от нехватки воздуха, от слёз, которые он не может себе позволить, от дней, недель, месяцев, лет в руках того, кто лишил его свободы из любви. Этот месяц делает её слабой, послушной, пустой и идеальной дочерью. Ей восемнадцать, когда её продают. Её родители называют это, конечно, иначе, но она знает это. Она не человек, а товар, выставленный на витрину в виду силы её причуды (что-то глубоко внутри хохочет от иронии этого момента). Его зовут Энджи, он про-герой, и он кажется хорошим. Химура Рей знает таких людей, как он. Химура Рей знает руки, властные и сильные, обернутые вокруг своих. Химура Рей знает обещания из пустых слов, обвивающее её шею, как верёвка виселицы. Она бежит. Она пытается. Она не справляется. Тодороки Рей — имя ещё более чужое, полное непонимания, тяжести и бремени, которых она не просила. Она понимает, что её свобода в чужих руках, но на этот раз в них нет даже уготованной ей удушающей ядовитой любви. (Она не знает, откуда ей известна любовь, рождённая из неправильности — она просто знает, как выглядит любовь). Тойя — это лучшее, что она получает от этого брака, этой сделки, этого кошмара. Она пыталась любить этого мужчину, она пыталась ладить с ним, но она не слепа к его одержимости — такой чужой и знакомой одновременно. У Тойи красные волосы и голубые глаза, он маленькая копия своего отца, но у него её нос и её черты лица — это утешает. (Она не может понять, почему с холодом по спине она бы предпочла даже красные глаза). Тойя — это её жизнь, душа и воздух. Она даёт этому ребёнку столько любви, сколько способна, едва ли не нападая на Старателя (не Энджи, больше нет) с ножом в руках, когда тот говорит перестать баловать его. Её сын достоин лучшего, чем такая слабая мать, как она, и такое чудовище, как его отец. Потом становится хуже. Тодороки Энджи мало. Монстрам всегда мало. И она действительно думает об убийстве. После рождения Фуюми, её света, её любви, её отрады — Старатель посмел взглянуть на её дочь и скривиться. Недоволен результатом, недоволен ошибкой. Она впервые попыталась напасть на него. Но она слаба, физически и морально. С того дня она получала синяков больше, чем стоило бы; слышала унижений больше, чем заслуживала; пока, незадолго после рождения Нацуо, не задумалась: может ли быть так, что это с ней что-то не так? Химура Тодороки Рей всегда знала, что с ней, и только с ней, что-то не так. Она думает об этом впервые со своей юности. Она смотрит в зеркало час или два; она смотрит на черноту под веками, на сухость губ, на немного впалые щёки; она… в ловушке. Эта мысль намного тяжелее предыдущих. Эта мысль таит в себе холодные стены, серые и безжизненные. Эта мысль в объятиях нежных, но удушающих, в тепле, но в пекле, в чужом счастье напротив его её страданий.

Ты ведь знаешь, что я делаю это ради тебя.

Она знает это, он любил её, очень. Настолько, что спрятал многое из того, что сделала она сама ради него. Он убил их отца ради старшего брата. Она любит его в ответ, потому что не может не любить. Конечно, это само собой разумеющееся.

Я всегда буду рядом с тобой, ты принадлежишь мне, а я тебе.

Она помнит это. Они всегда были вместе. Вдвоём против всего мира. С кровью на их руках и грязью на одежде, выкапывая могилы. Она пообещала, что будет с ним, поклялась в этом. Такие клятвы дороже крови.

Мы семья.

Она помнила, как говорила это с гордостью. Они были частью одного целого. Она помнила это. И… Этот человек… Он был для него всем. Он был для неё всем, она прекрасно знает это, несмотря на всю головную боль, несмотря на кровь, стекающую с её подбородка из носа. Он скучает по нему. Верно, она ведь… она ведь любила его. Она любит его. Самого дорого человека в её жизни. Человека, который её семья. Дверь в её комнату резко открывается, когда она видит его.

— Хисаши.

— Энджи… Она на полу, вытирая кровь, когда замечает даже в его глазах нечто похожее на обеспокоенность, присуще скорее всем про-героям. Он садится рядом с ней, пока она ловит взглядом красные-красные волосы. Красный — это сложный для неё цвет. Цвет безопасности и цвет кошмара. Она хочет верить, что сейчас снова царит первый вариант. Память не может так обманывать её.

— Отпусти меня.

— Останься со мной. Потому что кого ещё она могла любить так сильно и так сложно, как не своего мужа?

(— Мир слишком жесток для тебя. Я слишком дорожу тобой, чтобы отдать тебя им на растерзание, — красные глаза полны обожания, ровно как и помешательства, когда пустота вновь овладевает его чувствами).

С той ночи проходят месяцы и годы, всё сливается воедино: небо, стены, одежды, прикосновения, имена, её дети. Нацуо — её рассудок, её опора ментального хрупкого мира, когда она думает, что находится в тёмном подвале. Когда небо становится таким невероятным и таким далёким. И Шигараки Рей старается, когда рождается Шото, а всё, что она можешь помнить — это красный. В последние года красный — это снова синоним хаоса. (Шото — её напоминание обо всём). И её муж радуется, когда рождается четвёртый ребёнок, но ею овладевает лишь тоска. Её тело измотано, а жизнь продана такой безжалостной сущности, как прошлое. На одно мгновение вечности, он хочет, что Хисаши пришёл за ним. Тойя — её жизнь; и когда он умирает, сгорает в синем огне, в своих амбиция, в своей причуде, в своих чувствах — она теряет себя, а смех пузырится со слезами и дрожащими руками в истерике. Рей собирает себя из остатков. Они разваливаются в дребезги, когда она видит красный, красный, красный… а потом крик. А потом она видит, что Шото, её ребёнок, её сын, ранен. Ранен из-за неё.

(Когда-то очень-очень давно он первым из них двоих сказал Хисаши, что причинять боль другим — это легко).

Шигараки, Химура, Тодороки Рей исполняется сорок два года в тишине больничной палаты и белых стен, когда она вспоминает. В свои первые сорок два года Тодороки, Химура, Шигараки Йоичи умер. Болезнь была безжалостна к нему, а его брат будет горевать следующее столетие, что не был рядом с ним, потому что Йоичи скрывался от него. Он не боялся смерти, не жалел о ней и старался не жалеть о своей жизни. (Но это не правда, его старший брат должен был быть остановлен им. Только он мог сделать это. Ни к чему вытягивать в их семейную драму всю страну, ради бога, даже Хисаши не может быть такой королевой драмы). Йоичи Рей нужны дни пустоты, в которых она едва ест, чтобы разобрать свои мысли и упорядочить их. Кровь идёт из его её носа достаточно часто, чтобы её заставили пройти множество анализов. Она видит Фуюми, свою дочь, её любовь, впервые за годы. В его первый раз у него есть дочь. И она плачет. Тихо и беззвучно. Слёз так много, что они мочат её колени, но она ничего с ними не делает. Фуюми, такая взрослая и красивая, напротив, очень паникует и старается неуклюже помочь. Рей смеётся, потому что в этом есть столько от дяди Фуюми, о котором она не знает (и если Рей сделает всё правильно, никогда не узнает). Первое, что она говорит дочери, возможно, было недосказано ранее: — Я люблю тебя, — потому что первое на чём усваивается семья, это повторения очевидного.

— Запомни, отото, говорить о любви в семье, это самое главное.

Ей требуется время, и она не готова встречаться с Шото, почти десять лет спустя. Она узнала, что она оставила ему шрам, и это почти вновь отправило её вниз по спирали. Но она встретила Нацуо, её силу, её благоразумие. Он вырос сильным и крепким, и в свои семнадцать выше её на две головы (он пошёл в Старателя, но она пытается видеть больше своего брата, чем мужа). Как бы она не ненавидела своего мужа — Рей может оценить психиатрическую лечебницу сейчас. И несмотря на то, что она не может рассказать причину своих обострившихся ночных кошмаров, её дрожь, когда она видит что-то отдалённо красно-алое, её рыдания с незнакомым никому мужским именем — она ценит покой. Он нужен, боги знают, как долго ей нужно было пройти курс антипсихотиков и часовые прогулки под солнцем. Хисаши забрал у него так много неба, и это не то, что он готов простить. Сезоны смеют друг друга, и её прояснившийся разум обнаружил, что ей скучно всего полгода спустя. И хотя стресс всё ещё её новый лучший друг, вместо Кацуми (он не хочет даже начинать разбирать их отношения; слишком много беготни, побегов, попыток убийств вокруг них; а Йоичи всегда предпочитал злых и умных мужчин). Её дети навещают её, и есть таинственный даритель цветов, её любимых, нежно-голубых — это успокаивает её тревоги, пока она разбирает своё неопределённое будущее. Она знает, что Хисаши жив. Спустя столько времени, она, наконец, разобрала эту странность внутри себя — её связь с Восьмым, которого она никогда не встречала лично. Её преемник, её наследие, Символ Мира, Всемогущий. В этом есть кармическая ирония, когда она думает об этом. Старатель уже может подавиться своим первым местом, раз довёл её, источника сил Всемогущего, до такого состояния. Проклятие. Рей не знает, что ей делать в ситуации с мужем, который держит её в тюрьме, и братом, который с удовольствием упечёт её в похожее место. Это тяжёлые мысли и ещё более тяжёлые планы. А потом к ней приходит Шото. Он… неловок. Соционально-неадаптирован, безэмоционален и сух в речах, и для неё он идеален. Таким, какой он есть. Её напоминание о её человечности, её душа, что осталась от синих языков пламени и красных глаз, её сын. И, о, он заслуживает лучшей матери, чем она. Она всё ещё не может выбраться, когда слышит о похищении ученика UA, когда чувствует злость Восьмого настолько сильную, что та звенит по нити, связывающей их, когда он она знает, что это учинил Хисаши. Причуда, всё ещё такая прекрасная, такая невероятная и сложная в использовании, но любимая, приходит к ней спустя годы. Может быть, за последние тридцать лет, Химура Рей не творила ничего больше ледяного яблока или сложнее квадрата, но это не значит, что она никогда не училась. Побег теряется на фоне новостей и у неё есть сутки в незнакомых переулка и улицах. Прошло более двух веков, она сменила жизнь, тело, пол, а старые навыки, которым научил её Кацуми, чтобы скрываться от мира, до сих пор актуальны. На самом деле, она опаздывала, потому что бежала половину города, скользя на коньках. Камино разрушен, Лига разбросана и сражается с похищенным одноклассником её сына, её брат насмехается над Символом Мира, а её преемник зол и ослеплён ненавистью. Рей думает, что её сердце может остановиться, когда она понимает, что видит других детей, видит Шото, который летит через всё чёртово поле боя. Если этого не достаточно. То синего огня — да. (— Ма, — говорит годовалый малыш, и в его руках загорается искра огня, его глаза светятся неземным голубым оттенком, и Тойя улыбается ей). — Тойя?.. — шепчет она, никем неуслышанная и незамеченная. Тойя, Тойя, Тойя, Тойя, Тойя. Это был Тойя. Это был её сын, её мальчик, её маленький герой. Тойя, — звучит в её голове, и любая осторожность летит в труху вместо с потрохами планов, когда её сын исчезает в тёмном портал с Лигой. Она может знать, может видеть, как он заметил её, как его глаза расширились в непонимание, недоверии, а затем ужасе. Это Тойя. Это её мёртвый сын, и он жив. Это то, что заставляет её встать в полный рост и прокричать: — Хисаши! — потому что её брат закопал своё имя после его смерти; потому что это имя предназначено для семьи; потому что, века спустя, она не смогла бы называть его Все За Одного, сколько бы зверств он не совершил. В её руке нож изо льда, такой же острый, как настоящий, и тяжёлый, от того, что она не пользовалась им годами. Нож к горлу, уверенно и точно, чем ближе, тем лучше. У неё есть секунды прежде, чем он убьёт её, как незнакомку. Рей Йоичи знает его слишком хорошо, чтобы это случилось. — Или ты отправляешь меня вслед за Лигой, или я умираю до того, как ты найдёшь меня снова, гробовой нии-сан. Гробовой нии-сан, — очень глупое и неоригинальное прозвище из тысячи дней в серых стенах, похожем на склеп. Если его брат так хотел убить его, он мог бы так и сделать. Это прозвище, повторённое больше, чем дней в его сроке заключения за две жизни, было ненавистно его брату. Он видит, что Хисаши останавливается. Его брат лишился глаз — самой легкочитаемой для него части, поэтому Рей не может понимать его настроение. Но, внезапно, он щёлкает пальцами, и она проваливается в чёрную дыру, уворачиваясь от попыток её преемника вытащить её. Это не то, к чему она стремится, хотя забота Восьмого льстит. Он исчезает, падает и летит, как много лет назад, как в день его последнего вдоха; он приземляет грубо, болезненно, явно не так мягко, как рассчитывал бы Хисаши; Лига Злодеев смотрит на него, девочка в школьной форме с улыбкой достает канцелярский нож, а мальчик, слишком похожий на него самого в юности, хватает его за горло четырьмя пальцами; он не обращает внимание; Шигараки, Химура, Тодороки Рей смотрит только на своего сына, живого и дышащего, такого красивого, как в день его рождения, и ему ей кажется, что он она может справится со всем, что принесет любой следующий день.