Мечта

      Сколько потребуется судеб для принятия верного решения? Сколько проб и ошибок будет пройдено для того, чтобы человеческая личность достигла поставленной цели и овладела мастерством во всем многообразии? — Вот не умеешь, браться не надо! — громко и четко проговорил мужчина лет пятидесяти трёх с проседью в черных волосах и тоской в карих глазах, от которых сводило скулы.       Наружность его была больше, чем приятна, поэтому зачастую каждое слово, что вылетало из его уст, украшенных густыми усами над верхней губой, считалось правильным, гармоничным и нужным. Сидел он на массивной лавке за столом, медленно уплетая за обе щеки тарелку горохового супа. Глаза его упирались в маленький телевизор, на экране которого шёл любимый фильм всей семьи «Королева бензоколонки».       Парень, сидящий напротив него, грустно отложил от себя гитару, сложил руки на сжатых коленях и сцепил пальцы в замок. На указательном пальце у него было тонкое серебряное кольцо, которое смотрелось на его худощавой руке как влитое. Он виновато опустил глаза и печально вздохнул, пролистывая в голове страницы своей жизни и вспоминая мечту, ради которой он и старается. — Тебе 19 лет, — продолжал отец, лениво жестикулируя рукой, чьи пальцы держали ложку. Сын же старался пропускать каждое его слово мимо ушей.       Увы, он так и не овладел этим мастерством в идеале, какие-то обрывки его фраз отпечатывались в памяти въедливо и жестоко, приклеиваясь в подкорку мозга под слоем разбитых надежд. — Задумайся о работе, карьере, женись на худой конец! Смотри, как можно, — довольно пропел мужчина, указывая ложкой на собственные погоны. Три большие звезды, которые юный Паша видит уже пятый год подряд, надоели ему так сильно, что он вновь закатывает усталые глаза и поднимается со скамьи, унося с собой и гитару. — Бать, ты действительно считаешь, что музыка не для меня? — Ну почему не для тебя, коль служить пойдешь, то и музыки будет много! Без гитары и песен, знаешь ли, грустно! — Ты рассказывал, — расстроенно вздохнул Паша и посмотрел на отца сверху вниз, пока тот доедал надоевшую тарелку супа. — Рассказывал о том, что в молодости мечтал в театре служить, актёром быть, а потом тебя отправил отец на военную службу, и ты отказался от этой мечты, — голос парня активно набирал обороты и выходил на новые уровни громкости, словно срывалась цепь, на которой был привязан громкоговоритель.       Паша, резко бросив гитару на разложенную на диване простынь, уселся вновь напротив отца и продолжил. — Ты отказался от этого, ты предал то, что было для тебя важным и нужным, поддался на желание твоего отца и совсем забыл о том, что имело для тебя ценность. Ты себе изменил, бать.       Отец, нервно бросив ложку в тарелку, исподлобья посмотрел на сына и злобно втянул воздух. Порывшись руками в больших карманах брюк, он открыл портсигар и достал одну сигарету. Подкурив её от свечи, стоявшей на середине стола, он поднялся и подошёл к большому окну, за которым пробегал табун лошадей, гонимый их соседом вот уже третий день. — Я просто мечту изменил, — сказал он, и клуб дыма вылетел из его губ. — Изменил, но жалею по сей день. Паша, как я стихотворения читал, Паша! — мужчина улыбнулся, вспоминая прошлое. В его голове всплывали отрывки из школьных дней, когда на больших концертах он играл в этюдах, а после рассказывал прозу наизусть с такими эмоциями, что зал плакал. — Я даже поступил, Паша, — продолжил он, поворачиваясь к сыну. — Поступил во МХАТ, радостный был, как коза на выгуле. Думал, вот оно, я достиг, — он радостно улыбнулся и закрыл глаза, чтобы детально воспроизвести тот день в своей памяти. — А потом об этом узнал отец.       Лицо мужчины сменилось гримасой ужаса и боли, от которой он скорчился, как от неприятного осадка на дне стакана. Брови его мгновенно соединились в одну дугу, а линия усов искривилась вместе с губами, создавая оскал. — Он тебя здесь оставил? Не пустил в столицу? — Пустил, ещё как пустил. Настолько, что не общался со мной, — он с досадой повел глазами по помещению, а после остановился на свечке, горящей на белой скатерти. Ему страшно захотелось прочесть Пастернака прямо сейчас. — Отучился я год где-то или два, а потом отец заболел. Ну я и рванул сюда, помогать и прочее. Мать одна не могла вытянуть, — стряхнув пепел с сигареты, мужчина поджал губу и невольно хмыкнул в надежде, что сможет это забыть. — Батя умер через неделю после моего приезда, мама впала в тоску, а я уже не смог её оставить. В конечном счёте, никого у неё не было, кроме меня. — Ты бросил учебу? — Бросил, не выезжал я в столицу после похорон отца, — дым, покрывавший лёгкие изнутри, приятно грел нутро мужчины, отвлекал от грустных мыслей. — Мне письма писали, ждали, что я вернусь. Знаешь, как я Дон Жуана играл? О, как я играл! — он мечтательно закатил глаза и отвернулся к окну, за которым раскинулся огромный сад с цветущей вишней. — Толпами девчонки рвались в гримёрки. — Неужели за столько лет не пытался исправить эту ошибку? — Да там закрутилось так. То матери нужно было помогать, то на службе было дел невпроворот. Потом с твоей мамой познакомился, уже стало поздно. В сорок я понял, что страшнее всего для меня было именно то, что струсил и не попытался всё вернуть, прожил жизнь не так, как мечтал и хотел. Нет ничего хуже, чем проснуться через двадцать лет и понять, что в судьбе твоей не было ничего, чего ты желал.       Паша, опустив голову, посмотрел через плечо на свою гитару и задумался об отцовских словах. Он вдруг понял, почему его тянули на службу военную. Понял, почему отец так пылко оберегал его от искусства с самого детства, пока маленький Паша не нашел гитару в сарае у соседа, жившего на самом краю деревни. Он неожиданно понял, почему отец никогда не рассказывал о своей молодости, хотя Паша часто просил его об этом. В голове его родилась идея, что он дойдет до конца творческого пути любой дорогой. Лёгкая или тернистая, какой смысл, если он идёт туда не только за себя? — Искусству, сынок, — продолжил мужчина, и Паша уперся взглядом ему в затылок. — Служить надо. Жизнь на это положить, здоровье, а главное — свою любовь. Нельзя идти в искусство ради выгоды, лишь ради любви. Только искренне обожая его, можно достигнуть собственного удовлетворения. — Бать, — привлек Паша внимание отца. — Бать, тебе же нравится, как я пою, играю, — сказал он и поднялся со скамьи, подходя к мужчине. — Бать, пусти меня учиться. Эстрадный факультет, представь, какая мощь! — радостно улыбнулся он и задумался о том, что сейчас решится главный вопрос его юности, а может и жизни. — Я не готов, батя, как ты, отказаться от таланта и искусства. Раз ты совершил ошибку, позволь мне её исправить.       Мужчина, затушив сигарету, улыбнулся и осмотрел сына с ног до головы. Молодой, красивый, талантливый и абсолютно влюбленный в свою мечту. Перед ним ещё открыты все дороги, ради которых он готов пойти на любые муки. Невольно он вспомнил,как стоял такой же резвый и бодрый перед зеркалом в общежитии и репетировал монолог Чацкого, громко резонируя на весь дом: «А судьи кто?». Сейчас же он видел такие же полные надежды, веры и желания глаза, способные покорить мир одним только взглядом. Как никогда Петр Юрьевич был доволен тем, что у сына его глаза. Карие, яркие, настоящие. — Тебе же нравится, как я пою, отпусти, Бать. Я тебе обещаю, что ты первым получишь приглашение на мой концерт. — Не был бы ты моим сыном, не поверил бы на слово, — улыбнувшись, он захохотал. — Отпущу, раз желаешь. Только помни о том, что искусство безжалостно.