Дитя свободы

Ветер любил его, — вот, что можно было бы сказать о Мидории Изуку с полной уверенностью. У него зелёные волосы, в чьих кудрях терялся лёгкий ветерок; у него зелёные глаза, добрые и нежные, прохладным бризом обдувая каждого встречного; у него милые веснушки и серебряный язык, где слова слетают легче пера. (И его глаза светятся, клянутся немногие, когда он в ярости — они похожи на бурю.) Изуку — дитя свободы. Он полон жизни, улыбок, песен и энергии. Он идёт дальше, чем положено детям, сбегает с детских садов и смеётся с высоких деревьев, куда его уносит ветер. Он многое слышит и ещё больше знает. (Он немного разочарован в людях, в их малодушии и чёрствых сердцах, когда одно слово заставляет их отвернуться от него: беспричудный.) (Он рад, что на его месте не настоящий пятилетний малыш.) Он не меняется, ни на дюйм, ни на йоту; лишь признаётся музыке в любви ещё раз и танцует с мелодиями в течении нескольких лет. Ночи полны тьмы, опасности и крови, но внутри него достаточно много силы для любого другого, и он гуляет с мелодией флейты за собою. Бродячие кошки и собаки — прекрасные слушатели; тут и там линчеватель или даже герои — ещё приятнее. Они люди острые, колючие, но на самом деле хорошие — он любит таких. Он смеётся и исчезает, всегда в ветрах, без имени и шанса им найти себя. Ах, путать людей всё ещё так весело! Он всегда был проказным духом, сколько бы веков не минуло с тех пор. (Он скучает по многому из тех времён.) Время идёт и Изуку четырнадцать, его считают слабым, но неприкасаемым — не из-за отсутствия попыток, нет-нет, они не могли дотронуться до него, что уж говорить о реальном вреде. Хотя, дитя огня, конечно, пытался, пытается и будет пытаться — всегда упорные, пока горит их внутренний огонь. (Он вспоминает сочный виноград и дорогое вино, сделанное из него.) Он идёт дальше и дальше, по-настоящему не зная, что делать с его импровизированным отпуском. (Он немного скучает по Путешественнику.) Символ Мира — приятный человек, от него веет родным запахом камня и земли, стойкой и неумолимой, ожидающий своего распада. Изуку любит Символ Мира, но Яги Тошинори, человека, принесшего столько мира в обмен на собственную боль, он любит больше. Наверное, странно было для человека, скрывающего себя, услышать, что его (настоящего его, именно Тошинори) любят. Но Изуку воплощение свободы и он не остался, чтобы узнать продолжение, уходя дальше и дальше, слушая ветра и улыбаясь им. Иногда его руки находили лук, которого не было, но это не значило, что он не может натянуть стрелу. Иногда он чувствовал крылья, которых у него больше не было, но это не значит, что он не может более летать. Иногда он забывал, кем был на самом деле, но это не значит, что он перестал быть Богом. Там есть девочка. Девочка, что врезалась в него в одну из его бродячих ночей. Маленькая, одинокая, разбитая и такая отчаянная. Порабощённая. И, ох, если и есть во всех мирах, что может ненавидеть Бог — так это ровно противоположное его сути. Там есть мужчина, со страхами, безумием и презрением равными холодам его любимой страны до того, как он унёс лёд. И Изуку уже ненавидит его. Он может быть самым мягким Богом, но он всё ещё был, есть и остаётся одним из победивших в Войне Архонтов божеством. (Даже если в последний раз, когда он проверял, их осталось двое.) Изуку улыбается девочке, что сжала его штанину, как утопающий в шторм за кусок бревна. У неё белые волосы и красные глаза, она плачет и он гладит её по голове. Она удивляется, но, возможно, она что-то понимает (дети всегда были такими проницательными) и в её глазах растёт слабая надежда. Она милый ребёнок, когда он берёт её на руки и прижимает к себе, напевая любимую песню давно ушедшего друга (он поёт громче ветра, бушующего немного впереди). Изуку прячет её и выходит с ней, вспоминая колыбельную, которую ветер доносил до него с морей Иназумы. Подошвы ботинок оставляют немного красных следов, но теряются в дороге, ветер бывает беспощадным. Она говорит, что её зовут Эри и у неё сегодня день рождения, ей пять лет — он говорит, что его зовут Венти и он дарит ей песню и свободу. (Ветра охраняют их и прячут достаточно долго, чтобы никто не отнял свободу вновь.)