Давайте смоем эту грязь, да?

Тома протирал пыль в спальне молодого господина, когда вдруг услышал стук со стороны тайного прохода. Здесь стоит остановиться и сказать, что Тома редко занимался такой простой уборкой в поместье Камисато, для этого у них был целый штаб других людей, но спальни господина и госпожи он убирал лично по их просьбам. Обе спальни были устроены так, что помимо обычного входа, в них имелись и тайные проходы. Молодой господин не знал, что такой есть у молодой госпожи, а она не знала, что такой есть у брата. Ну или по крайней мере они оба так старательно притворялись перед Томой о своем незнании. Так вот, со стороны такого тайного прохода раздался стук. Один. Короткий. Будто что-то резко облокотилось о секретную дверь. Тома напрягся, перестал протирать пыль и прислушался. Стук не повторялся, но парня не могло оставить ощущение, что об этом походе знает один лишь молодой господин и именно он там сейчас стоит. Вот только зачем бы он стал стучаться в собственную комнату? Тома отложил тряпку, стряхнул руки и подошел к тайному проходу, чтобы открыть его и… Чуть не удариться головой о чужую поднятую руку. Она так и застыла в воздухе, где пару секунд назад была дверь. И даже не думала опускаться. Осторожное касание и внимательный взгляд – Тома берет молодого господина за запястье, опускает его руку, чтобы взглянуть на Аято. Он весь в крови. Залит его белоснежный костюм, туфли, крупные брызги засыхающей жидкости на лице, даже в его бесконечно-нежных волосах. Тома чувствует, как все внутри него замирает, натягивается, словно струна цитры. Ему слишком страшно поднимать взгляд, но он это делает и смотрит в чужие глаза. Они уже очень давно не были такими… Пустыми. Взгляд у молодого господина редко когда бывал теплым, чаще сосредоточенным, насмешливым, гордым или пронзительно холодным, но почти никогда – мёртвым. Хорошо, что Тома уже знал, что это означает и что нужно делать. Это значило, что молодому господину пришлось убивать. Любое дело, за какое бы он ни брался, он старался закрыть без крови. Но сегодня ее было слишком много. И Томе до сих пор было страшно, потому что к такому взгляду Аято, к тому, как сильно трясутся чужие руки, просто нельзя быть готовым, сколько бы раз он вот так не возвращался посреди ночи. – Господин… Всё хорошо, – начинает тихо говорить Тома, подходя к старшему Камисато и осторожно перекидывая его руку себе на плечо. Он приобнимает молодого господина за талию и, поддерживая таким образом, помогает тому зайти внутрь, – Вы дома, вот так… Всё в порядке. Я рядом. Я с вами. Давайте, нам нужно дойти до ванной, чтобы… Убрать всю грязь, да? Голос у Томы тихий и мягкий, он говорит, почти ни на секунду не замолкая. Аято не отвечает, но это не нужно. Нужно, чтобы он просто слушал голос и держался за него, не погружаясь в свои мысли, которые, как Тома не просто был уверен, а знал, сейчас переполняли голову молодого господина. Один раз Тома не справился со своей задачей и позволил той бездне, что бушевала в голове у старшего Камисато, поглотить хозяина… Он больше не допустит повторения. Дойдя до ванной комнаты, Тома отпустил Аято. Тот так и остался стоять. Не упал, не сел, не поменял своего положения. Будто он был вовсе не человеком, а куклой, которую как согнули, так она и будет стоять… «Ладно, Тома, соберись. Так будет даже удобнее. Ты справишься. В прошлый раз все закончилось нормально и в этот тоже так будет, возьми себя в руки. Если расклеишься еще и ты, то кто позаботится о молодом господине?» Заперев дверь и включив воду, Тома начал снимать одежду со старшего Камисато. Честно говоря, было страшно увидеть кровь и под одеждой, но нет, обошлось. Чужое тело было без единой царапины. Даже в такой ситуации – превосходный воин. Тома тяжело вздохнул и, отбросив испорченный костюм в сторону, снова приблизился к Аято. – Вы позволите? – и снова не дожидаясь ответа, он осторожно коснулся чужой спины и плеча, чтобы отвести старшего Камисато к ванной, – Это я, всё хорошо. Давайте с вами хорошенько отмоемся? И потом можно будет ложиться спать. Всё хорошо. Аято не возражал – послушно подчинялся чужим движениям, все также смотря в только ему одному известную точку перед собой. – Тома, я... Я чудовище? Может, это я злодей? – вдруг неожиданно хрипит Аято, как раз когда его голова немного запрокинута, чтобы пена с волос не попала в глаза. Тома, который мягко моет его волосы, расчесывая их своими пальцами, нависает сверху и замирает, глядя господину в глаза. – Ну что вы, господин Аято, – сразу же произносит он с мягкой улыбкой на лице, такой теплой, что ей можно было бы растопить любой лёд, – Вы не чудовище. Вы же знаете, что они всегда нападают первыми. Вы ведь пытались этого избежать? – Д-да... – Вот видите. Вам пришлось. Всё в порядке. Вы хороший человек, господин Аято. Я знаю, что вы хороший. Аято больше не отвечает, так что Тома оставляет на его уже чистом лбу короткий поцелуй-прикосновение и, слегка краснея, возвращается к чужим волосам. Он знает, что так не принято и что в любых других обстоятельствах ему бы, наверное, не позволили так касаться, но он ничего не может поделать. Ему хочется выразить свое присутствие, свою поддержку, свою нежность всеми способами, какими можно. Когда с водными процедурами наконец покончено, Тома помогает господину выбраться из ванной, обтирает его полотенцем и надевает на чужое чистое и приятно пахнущее мелко дрожащее тело халат. Конечно, белого цвета. В спальне темно и тихо. Тома не включает свет. Он ненадолго отпускает Аято, переставая его поддерживать, чтобы расстелить чужую постель и взбить подушку, после чего снова возвращается к молодому господину. – Вот так, самое время отдохнуть. Давайте, я вам помогу лечь, – Аято все ещё дрожит мелко-мелко и смотрит в пустоту. И хотя на нем уже нет крови и волосы его чистые и влажные, всё равно смотреть на него страшно. Но Тома улыбается. Потому что молодому господину как никогда сейчас нужна улыбка и Тома не может его подвести. Накрыв господина одеялом, Тома уже собирается уйти, как вдруг чувствует совсем слабую хватку на своем запястье. – Тома. Не уходи, – господин Камисато смотрит своему слуге прямо в глаза. Осознанно. Снова. У него губы дрожат и голос тоже, но он всё равно старается говорить. – Господин, у меня… Есть ещё дел… – он снова краснеет, потому что больше всего на свете ему не хочет уходить и оставлять Аято в таком состоянии одного, но ему не положено, он не должен мешать господину отдыхать. – Полежи со мной. Это не приказ, но… Пожалуйста. Я не смогу уснуть. – Кхм… Я… Хорошо, – одного желания Томы остаться было бы недостаточно, но раз сам господин просит… Парень снимает домашние туфли и осторожно залазит на чужую кровать. Он не забирается под одеяло, потому что, конечно, это неприлично, так что ложится на не до конца откинутое покрывало, в полуметре от Аято. Молодой господин не сводит с него глаз. – Ближе, – почти шепчет Аято и Тома понимает, что вот это уже, наверное, приказ. Он исполняет этот приказ, пододвигает ближе, почти вплотную, и тогда Аято вдруг обнимает его. Проскальзывает рукой по талии сверху, прижимается к своему слуге, утыкаясь носом в грудь, будто бы… Будто бы Тома своим телом может его защитить от всего мира, спрятать от всех. Подарить ему чувство безопасности и покоя. Так и есть. Тома прижимается к Аято ближе и накрывает его спину своей рукой, как будто вкладывая в это движение «Я рядом. Я всегда буду рядом. Я никому не позволю причинять вам боль. Я никогда вас не оставлю». И это правда. Это правда, которую выразить словами нельзя – только рукой, чуть сжимающей халат на чужой спине. Только глазами, что жмурятся, потому что теперь наконец можно не улыбаться. Теперь наконец можно нарисовать на своем лице гримасу ужаса и страха за господина. Нет. Не за господина. За Аято. За человека, который стал для Томы всем. – Тебе нужно приходить ко мне чаще, – глухо бормочет Аято, не поднимая головы. – Почему? – Мне больше не страшно.