Прости меня

      — Прости меня, — этих слов не было слышно из-за шелеста листьев и, наверное, ещё оттого, что их не произнесли.       Солнце пекло, но тепла не ощущалось. Сквозь пальцы девушки пробивались редкие травинки, влажная земля холодила кожу, длинная юбка колыхалась, иногда оголяя щиколотки. Микаса выглядела задумчивой, в её глазах одновременно читались раскаяние и умиротворённость, горе, которое обвивало бледное тело полностью и покой. Не ясный никому из живых взгляд девушки блуждал по поляне, он ничего не искал, но был так внимателен к деталям, словно хотел запечатлеть в памяти всё возможное и даже больше. В глазах были еле заметные искорки, такие, которые бывают у сумасшедших.       — Так спокойно, что даже не верится, — Микаса хотела сорвать фиолетовый цветок, но, коснувшись стебля, передумала, — не верится, что всё позади.       — Мне тоже, — потухший взгляд странно выглядел с улыбкой, пусть и такой незначительной, — даже после всего, что натворил.       — Эрен, — она обидчиво посмотрела в пустоту, словно говоря, как его правда несправедлива, — это в прошлом. Теперь всё хорошо, ведь правда?       Хотелось рассмеяться, но встретив увлажнённые глаза любимой, он не смог. Микасе незачем знать всё то, что он о себе думает. Йегер видел, как она стеснялась стекающих по щекам слёз, как пыталась их прятать под слегка отросшими волосами. Ради него пыталась. Снова.       Последнее время он часто бывает возле этого дерева на холме, почти всегда с Армином или Микасой, как в детстве. С гордостью привыкает к виду без стен. С гордостью и содроганьем. В этом дереве он никогда не находил чего-то привлекательного или таинственного, как Арлерт, не думал, что именно ради беззаботных догонялок родился, он знал ради чего родился…       Чувствовал.       Определённо. На душе не было каких-то уж слишком тяжёлых поступков. Они уже не давили на Эрена. Он про них не вспоминал. Парень вообще мало что чувствовал. Ни покоя, ни волнений — пустота. Такое большое, всепоглощающее ничего.       — Знаешь, я много думала, — Микаса замялась, — вспоминала, как всё было, и, наверное, хорошо, что всё так, как есть. Наша действительность, я имею в виду то, как всё получилось — благополучно — хороша тем, что ничего другого…не могло быть, — она взяла паузу и обхватила колени, — ты так много для меня значишь и всегда… — расплакалась.       Он смотрел на неё не дыша, так безучастно себя вёл, потому что боялся спугнуть, сделать что-нибудь не так. Хотел, чтобы она говорила. Просто смотрел. Слышал.       — Так много. Не представляешь. Хоть ты и злился на меня за то, что, возможно, слишком сильно тебя опекала, но я просто по-другому не могла, не получалось. Ты так много для меня значишь, больше, чем кто-либо другой. Навсегда. Иногда даже становилось страшно от осознания, как я завишу от тебя, Эрен. Сейчас тоже страшно, потому что завишу не меньше прежнего. Мне так нравится это чувство, я его люблю, но оно, кажется, меня убивает, ломает изнутри, в общем, думаю, ты понимаешь…       Она так горько плакала, говоря это, почти захлёбывалась в рыданиях. Он этого не мог понять. Словно звенящая тишина, как после взрыва, видел, что она говорила, более того — слышал, а понять не мог, разобраться в самих словах не получалось, но это, пожалуй, и не важно, ведь смысл передавался в её таких грустных глазах, чувствовался кожей. Эрен после этого озарения подумал, что, верно, есть такие слова, со смыслом, точно не пустые, но они, несмотря на значимость и правдивость никогда не смогут быть выше чувства, потом он вспомнил, что всегда так думал, просто где-то глубоко, подсознательно.       — Армину, ты ведь знаешь, ему тоже не просто. Может быть, даже хуже, чем мне. Мы с ним, кажется, отдалились, — Микаса перестала плакать, она это делала только когда речь шла об Эрене, — помню, в детстве, под этим же деревом. Нам всем так было хорошо.       Дерево, будто вторя её словам, зашелестело под натиском ветра, такого мягкого и ласкающего. Микаса позволила потоком коснуться лица: подняла его с колен. Она словно ощутила прикосновение, подалась ему, в душе надеясь, что это Эрен.       Но это не он.       Она поняла свою глупость, представила, что ей кто-то сказал это вслух и расплакалась. Снова. Однако её, как очень наивного ребёнка, не хотела отпускать иллюзия, она поддавалась ей, разрешала увести себя к желаемой реальности — легла на траву и плотно зажмурила глаза. Микаса представила, что он лежит рядом, её Эрен. Смотрит вверх и слегка хмурится — солнце светит слишком ярко. У него растрёпаны волосы, возможно, в них запуталась какая-нибудь веточка или засохший лист, но она ему не будет об этом говорить, просто потому, что может. А он упорно будет продолжать хмурить лоб и переносицу, даже после того, как лучи зайдут за большое сероватое облако и скроются там от его негодования.       Она бы сказала что-то вроде:       — Долго хмуриться — вредно.       Он бы ответил:       — Следить за кем-то тоже.       Да, именно так. Микаса бы зарделась и отвернула лицо, а Эрен подумал бы, что его слова прозвучали слишком грубо и, что она обиделась. Помолчал бы, потом ненавязчиво, словно и не виноват, заговорил бы о погоде, солнце, о том, как оно прекрасно и ему нравится. Забылся бы в словах, описывая во всех знакомых ему эпитетах природу подразумевая под характеристикой пейзажа, свою возлюбленную. Говорил бы, как в трансе, что у цветка (фиолетового) очень красивые чёрные волосы, что они, как и всё остальное в цветке, ему очень нравятся, что он их, наверное, любит.       После того, когда до парня дошло бы сказанное, Микаса не стала бы долго его смущать своим взглядом, она и так очень хорошо представляла смесь смущенного и злого Эрена, поэтому девушка собрала бы всю свою храбрость в кулак и поцеловала, так нежно и невесомо, словно она боится, что вместо ответа он её очень больно укусит.       А он бы ответил на поцелуй: весомо и почти что грубо. Обхватил бы её голову рукой, прижал к траве, слегка на неё навалившись, и целовал, иногда спускаясь ниже, к шее. Показывал бы каждым своим прикосновением как она для него хороша, желанна. Вдыхал бы родной запах, который его успокаивал ещё в детстве. Эрен бы думал о том, что знает Микасу большую часть жизни, что она по-настоящему, без преувеличений, самый близкий для него человек. Она, а потом Армин. Микаса и Эрен лежали бы под кроной этого большого и старого дерева, разговаривали, целовались, он бы признавался ей в любви, она – ему.       Но это всего лишь её мысли. Этого нет. Этого никогда не было. Этого никогда не будет.       — Я так всегда за тебя боялась, — она стёрла рукавом слезу и перевела дыхание, — даже когда ты нас меня бросил, тогда, наверное, ещё сильнее. Надо было признаться. Ты ждал, а я не смогла. Хотя, знаешь? Головой я это поняла немного позже, но почувствовала ещё в тот вечер, в лагере беженцев. В тебе тогда было что-то такое, решимость там какая или отчаянность – не знаю, но, думаю, стой я хоть на коленях, умоляй – ты бы всё равно ушёл. Ты ведь всегда знал о моих чувствах, может не догадывался о них, но знал. Мне так жаль… — у неё от истощения закружилась голова, уже не могла плакать – просто лежала и вздрагивала.       Микаса приникла к могиле, почти легла на неё. Она захлёбывалась в рыданиях, не верила: всё, что от него осталось – это могила. Конечно, были ещё воспоминания, результаты его трудов, слава, посмертная. Но что это для него теперь значит? А для неё? Он – в земле, она – на ней. Вот и вся правда.       — Я обманываю себя, Эрен. Ты не ушёл, если бы попросила. Ты только этого и ждал… Намёка, взгляда, слова – причины, по которой можно отказаться от задуманного. Это моя вина, только моя.       Она плакала, смешивала слёзы с землёй, пропитывала ими почву. Её руку брала судорога, когда Микаса проводила по земляному выступу, гладила его. Телу было холодно, но девушка этого не чувствовала, она не могла почувствовать что-нибудь кроме горя, которое давило на неё, заставляло задыхаться. Микаса почти заикалась, произнося следующие слова:       — Я люблю тебя, Эрен. Любила раньше и буду любить всегда. Обещаю.       Её чуть не вырвало от давления, всё существо пульсировало, терялось в пространстве. Микаса знала, что в очередной раз провела здесь – «на этом месте» – целый день, что она снова целый день не жила. Девушку пугали сумерки, они заставляли бояться, осознавать, что скоро придётся бороться со сном или мучиться от кошмаров. Только здесь Эрен её не осуждал, только «на этом месте» она могла видеть его реального, такого, каким он был при жизни. В кошмарах, которые преследовали её по ночам: Эрен кричал, мучился, что невыносимей всего – плакал, он в них был не сдержан, почти безумен, он в них страдал. Для Микасы это хуже самой жестокой пытки, – всего телесного.       Она так любит, так честно и абсолютно любит его. Каждую частицу, всего полностью. Готова принять даже безумного, ведь они вместе к этому пришли, она вместе с ним…       С начала и до конца.       — Не надо расстраиваться, — Эрен осторожно, почти не касаясь, убрал прядь чёрных волос с её лица, — посмотри на то облако, Микаса, мне кажется оно похоже на птицу.       — Да, Эрен, похоже.