Puzzle Pieces [Time Will Still Be Ours]

      Такемичи всегда любил головоломки. Было что-то расслабляющее в том, чтобы наблюдать, как каждый маленький кусочек складывался в общую картину. Если ему хотелось методичности, он начинал с контуров, а затем заполнял все внутри. Но когда ему хотелось немного пошалить, он брал случайный кусочек и собирал по нему, пока картина не представала во всей своей красе. В каком-то смысле вся эта история с прыжком во времени была похожа на огромную головоломку, которую он должен был решить. И сложность была огромной, потому что помимо того, что он начинал со случайного кусочка, в зависимости от того, когда он возвращался в прошлое, ему приходилось собирать головоломку вслепую. Полная картина, результат его работы, открывалась только после возвращения в будущее. Когда он перевернул пазл на этот раз, то увидел самое уродливое изображение из всех, самую горькую неудачу. Кошмар превратился в реальность.

***

      Pinky promise       I'll still love your garden       Even with no flowers       Even with no flowers       Я поклянусь на мизинчиках       что буду любить твой сад       Даже если в нем не останется цветов       Даже если в нем не останется цветов

***

Запах лилий и прочих цветов, наполнявших гроб Мицуи-куна, преследовал его даже тогда, когда он бежал по улице, а глаза намокли от слез. Как это могло произойти? Хина была мертва. Снова. Как это могло произойти? На котацу лежал остаток славного прошлого. Фотография, напечатанная на глянцевой бумаге, которая пережила лучшие времена, игра света высвечивала легкие царапины и отпечатки пальцев, размазанные по изображению. Как это могло произойти? Мацуно Чифую, застрелен. Шиба Хаккай, сгорел заживо. Мицуя Такаши, задушен. Рюгуджи Кен, зарезан. Ханемия Казутора, Хаяшида Харуки, даже Кисаки... Все мертвы. Убиты. Как это могло произойти? "Преступник, разыскиваемый за серийные убийства... Сано Манджиро". О, Боже... Как это могло произойти?

***

      On Monday morning       Waiting for the news together       An explosion, any moment       You make moments last forever and ever       Утром понедельника       Мы ждем новостей все вместе       Всё может взорваться в любой момент       Ты превращаешь секунды в вечность

***

      В воздухе витал запах сухой пыли и озона. Сухая трава хрустела под подошвами его ботинок, когда он шел по узкой грунтовой дороге, мимо руин, давно поглощенных матерью-природой. Несмотря на звуки окружающей жизни, щебетание птиц на высоких деревьях и шум ветра в листьях, все здесь казалось странно неподвижным, словно застывшим во времени. Немногие лучи солнечного света, которым удалось пробиться сквозь низкие облака, освещали окрестности бледным сиянием, придавая им вид, колеблющийся между чарующим и жутким. Он пробирался через руины изо всех сил, не зная, в каком направлении двигаться. Место было огромным и таким... пустым. Он чувствовал себя незваным гостем посреди высоких цементных стен, упорно сопротивлявшихся течению времени. Посмотрите, говорили они, эти стены. Посмотрите на этого богохульника, который ходит между нами, на того, кто любит переиначивать реальность по своему вкусу, подобно слабоумному богу, переставляя тщательно созданную головоломку Мира в соответствии со своими желаниями. Посмотрите на монстра, который осмелился шагнуть вперед. Он сглотнул и продолжил движение, несмотря на то, что мысли жужжали в голове, как рой особо мстительных пчел. Он двинулся вперед, едва не спотыкаясь о трещины и обломки, прокладывая себе путь к Майки. Потому что Майки должен был быть там. Должен был. В своих предыдущих прыжках он никогда не встречал Майки из будущего, и хотя его радовала эта возможность, он не мог побороть растущее беспокойство. Почему он оказался в такой ситуации? Он не знал, что делать, что думать. Слова Наото эхом звучали в голове, подобно мелодии сломанной музыкальной шкатулки, даже когда он пытался предотвратить все возможные варианты развития событий. Была ли это ловушка? Шел ли он прямо навстречу смерти? Виновен ли Майки в предъявленных ему обвинениях? Такемичи знал, что люди меняются, ведь перемены - основа человеческой природы. Но так ли уж сильно? Майки, о, Майки, что с тобой случилось? Он продолжал идти вперед, пока не наткнулся на знакомое место, несмотря на его неизведанность. "Подойди к месту, о котором я тебе уже рассказывал", - говорилось в письме. "Это было под удушающе серым небом. В заброшенном здании с обвалившимся потолком, под огромной грудой металлолома...", - сказал Майки. В голове звучал мягкий голос Майки, пронизанный тоской и отчаянием. То, как он произносил его прозвище, прозвище, которое он дал ему, четыре слога "Такемучи", было таким же приятным, таким же волнующим. Но Майки был...

***

      Never thought that something       Something so tragic       Could ever happen to       Our peaceful, little perfect family       I promise       Promise to love you       Никогда бы не подумала       Что такая трагедия       Может случится       В нашей идеальной мирной семье,       Я обещаю       Обещаю любить тебя

***

Он выглядел... хорошо. Его волосы были выкрашены в черный цвет, который подчеркивал бледность кожи и делал глаза еще более пронзительными, чем обычно. Его взгляд не изменился за эти 12 лет. Он неуверенно сидел на груде обломков, под огромной дырой в потолке. Залитый бледным светом извне, он был поразителен, весь в черно-белой одежде посреди месива однообразных серых тонов. Такемичи мог только смотреть, потеряв дар речи, силясь найти что-нибудь разумное, пока в его сознании горел образ друга, живого и здорового. Глаза заслезились, и слезы хлынули по щекам. Такемичи почувствовал себя виноватым, пытаясь как-то вытереть их, но его сердце было настолько переполнено неясными эмоциями, которые душили его, что все, что он смог сделать, это запинаясь шептать всхлипывающие извинения. "Все еще плакса. Не меняешься, хах..." Такемичи смог лишь слабо улыбнуться ему. Ты изменился, хотел сказать он, оставаясь прежним. Потому что он видел различия, да, в том, как Майки, казалось, излучал меланхоличную мягкость, далекую от его прежней детской, радостной жизнерадостности. Он видел разницу, насколько более хрупким казался Майки, почти утонувшим в мешковатой рубашке, как устало он выглядел, несмотря на отсутствие темных кругов. Он видел это. Но в то же время... Его глаза были такими же. Пронзительный и пристальный взгляд, однако наполненный добротой. И его улыбка, его улыбка осталась прежней. Тонкие губы мягко приподнялись, а глаза улыбались вместе с ними. Это был... Это был Майки. Его друг. Его Майки. А потом Майки заговорил. Там, стоя на груде обломков, его сильный, но сдержанный голос эхом разносился между полуразрушенными стенами руин, он выглядел совсем как тот вдохновляющий лидер, которого Такемичи не так давно оставил в прошлом. Пока, словно нажатая кнопка, Такемичи вдруг не оказался перед незнакомцем с лицом своего друга. "Почему ты ушел из Томана?" - был первый вопрос, который тот задал ему. Он повернулся лицом к Такемичи. Татуировка на шее была почти незаметна - лишь один усик чернил, расплывшийся по бледной коже чуть выше угловатой ключицы, полускрытой бретелькой топа. Черная, как черные волосы Майки, как черные глаза. Глаза, которые вдруг показались такими ужасно тусклыми и пустыми. Как свеча, задутая слишком сильным ветром, словно вся жизнь унеслась из глаз. И Майки смотрел на него, да, но Такемичи уже не был уверен, видел ли. Скорее, Майки смотрел сквозь него, мимо. "Я хотел, чтобы ты остался со мной... и ругал меня, как это сделал бы брат", - прошептал Майки, почти слишком громко во внезапно наступившей тишине. Такемичи с трудом сглотнул, в горле внезапно пересохло. А Майки продолжал, снова и снова, сплетая историю, подобно мастеру-рассказчику. Он всегда был хорошим разсказчиком, подумал Такемичи, и от этого сцена стала еще более жуткой. Потому что Майки казался таким... отстраненным. "Это я убил их", - признался он тихим голосом, и Такемичи почувствовал, как замирает сердце. Потому что он не хотел в это верить. Не Майки, всегда так преданный своим драгоценным людям, всегда так бурно радующийся рядом с теми, кого любил. Майки, который был таким ярким лидером, который излучал почти божественную ауру для их маленькой группы преступников. Майки, за которым они все шли... Майки, который убил их всех. Всех, кроме него. Всех, кроме Такемичи. "Вот почему я хочу, чтобы ты остановил меня".

***

      Even when they're crying       Even when they're crying       Constellations       Forming out of scar lines       Even when they're dying       Love will still be trying       Даже когда они плачут       Даже когда они плачут       А шрамы складываются в созвездия       Даже если они умрут       Их любовь не угаснет

***

Майки был... невысоким. Он никогда не отличался высоким ростом, даже в подростковом возрасте, но сейчас, когда они стояли лицом к лицу, Такемичи не мог не заметить их разницу, какой бы незначительной она ни была. И, как он заметил ранее, Майки выглядел... таким хрупким. С маленьким ростом и утонченными чертами лица, он выглядел почти абсурдно хрупким, когда стоял перед Такемичи, прося оборвать его жизнь. Покончить с его мечтой. И Такемичи растерялся. Что он мог сказать? Он мог лишь смотреть на Майки и его лицо, застывшее, подобно статуе из бледного мрамора, и на то, как его губы едва приподнялись в улыбке, бледной имитации прежних. И Такемичи захотелось протянуть руку, смахнув в сторону трепещущие клочья ресниц, в тщетной надежде, что глаза Майки перестанут казаться такими ужасающе далекими без всякой преграды, скрывающей их. Застрявшее в клетке ребер сердце Такемичи билось в бешеном ритме крыльев колибри, словно пытаясь вырваться далеко из плотской тюрьмы, сковывавшей его. И это было мучительно, насколько всепоглощающим было то чувство, он лишь частично слышал свой собственный разбитый голос поверх шума крови, бегущей по венам. Прошло совсем немного времени, прежде чем зрение затуманилось от слез. Он хотел вытереть их, как делал всегда, но тело отказывалось двигаться, словно застыв на месте под действием силы свыше. Так что, замерев, он позволил им пролиться, пока Майки невозмутимо продолжал свой рассказ. Он не смотрел на него, с содроганием понял Такемичи. Эти ужасные черные глаза не задержались на его дрожащей фигуре, взгляд Майки устремился куда-то в сторону, лишь бы не на Такемичи. Словно он не мог вынести его взгляда. "Когда я убил в первый раз... я ничего не почувствовал", - признался тот тихим голосом, взгляд Майки был устремлен в никуда, туда, куда видел лишь он один. И Такемичи захотелось крикнуть, завыть, зарыдать. Он хотел вцепиться в эти смехотворно худые плечи и трясти хрупкое тело Майки до тех пор, пока тот не вернет себе то чувство, которое потерял. Но он не мог пошевелиться. Пока Майки не улыбнулся, той самой улыбкой, которая была у него всегда, той самой гребаной улыбкой, которую Такемичи видел на его лице всего несколько дней назад, двенадцать лет назад. И боже, какие же они были худые, эти плечи. Тонкие от всего веса, что на них лежал, от тяжести мира, который они поддерживали. Руки Такемичи казались почти слишком большими и грубыми, когда он обхватил Майки, и у него возникло слабое ощущение, что он может сломать что-нибудь, если надавит слишком сильно. Но он должен был догадаться, что в конце концов дело не только во внешности, когда Майки перевернул его и прижал к земле. Удар вырвал у Такемичи болезненный вздох, а дыхание резко покинуло легкие, что усугублялось еще и тем, что Майки давил ему на грудь. Похоже, он собирался ударить, подумал Такемичи, но почувствовал холодный металл на щеке. И разве не ужасно, что самой настоящей и искренней эмоцией, которую Такемичи увидел у Майки с самого начала их разговора, был горький и необузданный гнев? Ствол пистолета, больно впивающийся в его лицо, был холодным, да, но это не имело значения. Потому что все, о чем он мог думать, - это хмурый взгляд Майки, пульсирующая вена на виске, пенящийся от ярости рот и ледяной холод голоса. Он вздрогнул, когда другой навалился на него всем телом, раскинув ноги по обе стороны от его туловища, и упираясь в ребра. И все, что мог сделать Такемичи, все, на что он был способен, - это смотреть. Они сошлись в поединке взглядов, голубое небо против черной тьмы, каждый искал ответы на свои вопросы в радужке другого. Глаза - зеркало души, говорили некоторые, и Такемичи надеялся, что если это действительно так, то за глазами этого незнакомца он увидит своего Майки. А потом Майки расплакался, и мир потерял всякий смысл. Потому что Майки... Майки был бесподобным лидером, подростком, колеблющимся в диапазоне между детской смешливостью и ужасающей серьезностью, подростком-мужчиной, который собрал под своим знаменем десятки других людей. Майки был статуей на пьедестале, живым и неприкасаемым смертным богом. Из них двоих именно Такемичи был плаксой. Такемичи и его переполненные слезами глаза, что слезились при малейшем раздражении, и кто плакал больше, чем весил каждый месяц. Майки... Может быть, глупо было так думать, но Майки не должен был плакать. И все же. Он сидел на Такемичи, со слишком маленьким телом, которое было одновременно и слишком легким, и слишком тяжелым, с ресницами, полными хрустальных слез, которые разбивались о щеки Такемичи. И в этом было что-то очень неправильное. Потому что Майки не должен был плакать. И все, чего хотел Такемичи сейчас, это поднять руку, слишком большую и грубую, обхватив ладонью чересчур юное лицо. Он хотел провести большим пальцем по уголку нежных глаз и почувствовать, как тонкие ресницы касаются кожи, пока он смахнет всю эту ненужную воду вдоль угловатой скулы. Он хотел встать, поднять излишне тяжелые и онемевшие руки, и притянуть хрупкое тело, лежавшее на нем, к своему, не намного более мускулистому, но гораздо более твердому, чем эта пустая оболочка человека, возвышающаяся над ним. Ему хотелось запустить пальцы в темные волосы и прижаться лицом к его шее, спрятать от всего мира лишенную выразительности фигуру, пока Майки не почувствует себя в достаточной безопасности, чтобы сбросить маску, под которой скрывались эмоции. Он хотел обнять Майки за талию и притянуть к себе, пока они не окажутся так близко, останется только гадать, где начинается один и где заканчивается другой. Он хотел перевернуть его, прижать к земле и заключить, сменяя роль, в клетку из своих рук. Оградить его от внешнего мира и от всего того, что так ужасно ранило его, так ужасающе разрушило личность. Он ничего не сделал. Он отвернулся, а Майки сел, эмоции сошли с лица, а пистолет коснулся его щеки. Затем раздался выстрел. Но вместо ожидаемой боли последовал стук, тело Майки рухнуло на бок. Затем голос Наото, такой близкий и в то же время такой далекий, он тупо смотрел на него, затем перевел взгляд на Майки и... ох. Было так много крови. Голос Майки был слабым, а Такемичи не хотел его слышать. Не хотел слышать ничего, этой благодарности за то, что его убили. Он хотел проснуться. Хотел, чтобы все это было лишь дурным сном, чем-то, о чем он мог бы поплакать утром, но что оказалось бы лишь гнусным сценарием, придуманным его испорченным мозгом. Но он знал, что у него нет и не будет такого шанса. Было страшно делать то, что он хотел сделать несколько мгновений назад: притянуть Майки к себе и скользнуть рукой по его шее. Но в этом не было ничего утешающего, он чувствовал, как жизнь покидала Майки в ритме его крови - красной, слишком красной, такой отвратительно красной - окрашивая его руки липкой влагой. Он чувствовал, как они дрожали, даже когда он притянул Майки ближе в жалкой попытке обнять. И Майки снова расплакался, расфокусировав взгляд, но, несмотря на это, выглядя таким облегченным. И на этот раз Такемичи не сдержался. Дрожа, со всхлипом, застрявшим в горле, склонился над Майки и со всей нежностью, на которую был способен, смахнул слезы до ужасно нежным жестом. Такемичи что-то бормотал, он знал, что бормотал. Но Майки умирал у него на руках, тело становилось все тяжелее, пока он рассказывал Такемичи обо всех своих сожалениях в жизни, проведенной в страданиях. И Такемичи хотел, чтобы он знал, что все будет хорошо, все будет хорошо, потому что Такемичи может все изменить, изменить все это трагическое будущее и поганое прошлое. Потому что Майки ни в коем случае не заслуживал этого. Он не заслужил этой смерти, этой бойни, словно собака в развалинах, затерянных в глуши, ностальгируя по событию, которое он даже не пережил воочию. Он хотел, чтобы Майки знал, что все будет хорошо, потому что Такемичи собирался, черт возьми, исправить все это, чтобы Майки больше никогда не пришлось идти по темной и мучительной тропе, чтобы он больше никогда не был одинок. Потому что Такемичи собирался исправить будущее, несмотря ни на что. Даже если для этого ему придется десятки раз умереть, он сделает это, если это будет гарантией того, что этот будущий Майки навсегда останется лишь в воспоминаниях Такемичи. "Твоя рука... такая теплая", - со вздохом прошептал Майки, и последние проблески жизни исчезли из его темных глаз. "Майки?" попытался Такемичи слабым голосом, хотя знал, что уже слишком поздно. Ответа не было. Его следующий вдох был дрожащим, он глотал всхлипы. Бережно убрав черную прядь с глаз Майки, которые он больше никогда не увидит, он осторожно опустил тонкие веки друга. Казалось, тот почти спал, не обращая внимания на кровь, заливавшую бледное лицо, и Такемичи не раздумывая нежно поцеловал Майки в лоб. Затем, так же бережно, обнял остывающее тело друга. Он не хотел рыдать, но сдержать слезы оказалось непосильной задачей, стоило лишь почувствовать, как лицо Майки опустилось на изгиб его шеи, словно всегда там и было. И о, разве это не было ужасным, подумал он, когда воспоминания о времени, проведенном с Майки, начали мелькать в голове. Потому что Майки... Потому что Сано Манджиро был рожден, чтобы любить и быть любимым, и да будут прокляты боги, если Такемичи не перепишет всю судьбу мира, чтобы это произошло.

***

      Doctor's orders       Don't be brokenhearted       Time will still be ours       Time will still be ours       Доктор прописал       Склеить разбитое сердце       У нас ещё будет время       У нас ещё будет время