В финале Джон не умрёт

Ни у кого из них нет имён. Со временем Джон начинает понимать, почему в этом нет нужды. Жизнь в подземных лабиринтах меняла их поколение за поколением - но куда дольше их меняла жизнь внутри семьи, точно так же поколение за поколением, взращённые на одной и той же крови. Большинство из них теперь похожи друг на друга, словно вышли из одного лона - хотя, в каком-то смысле, так и есть. У большинства - укороченные крепкие кости ног и торса, но длинные, тонкие и цепкие пальцы на потемневших кистях, может быть, из-за долгой жизни без достаточного количества света. У большинства - загрубевшая кожа, деформированные лица, крепкие зубы, привыкшие к сырому мясу, чувствительные к свету молочные глаза, такие же, как один из его глаз, всю жизнь доставлявший ему столько проблем. Большинство не похожи ни на мужчин, ни на женщин, хотя почти все способны к самооплодотворению, как написали бы в любом учебнике. Большинство - давно не нуждаются в речи и не учат ей потомство, довольствуясь гортанными звуками и обрывками последних голландских слов, принесённых сюда ещё их предками. Даже его заново обретённая единоутробная сестра - она почти так же похожа на человека, как сам Джон, но в её грузном щедром теле нет той болезненности, что с самого детства преследовала его самого, постепенно убивая, - даже она чаще общается с ним жестами или вздохами, а не словами, хотя её язык и гортань, скорее всего, могли бы развиться так же, как у него, если бы она жила вне семьи. Джону не нужны были слова, чтобы понимать их - с самого начала, как он сюда приехал, он осознал это потом. Они говорили с ним через его кровь, через гены, через его вечную болезнь и голод, никогда не проходившие и мучившие его всю жизнь. И чем дольше он теперь остаётся среди них, тем меньше сам нуждается в словах или именах. Каждое из этих созданий - ван Даам, уже много поколений, и этого достаточно. Как для них, так и для него самого. Теперь Джон знает, что не умрёт. Они знают, что ему всегда было нужно. Это так странно - иметь семью, которая связана с тобой узами крепче и старше, чем ты сам, и делит с тобой понимание того, как всё должно быть, без дурных вопросов. Они заботятся о нём больше, чем о друг о друге, то ли пытаясь додать ему всё, чего он был лишён все эти годы, то ли признавая его лучше себя. Его сестра, такая же высокая и с почти прямыми костями, носит старую голландскую парчу - он понимает, что эта одежда должна была остаться ещё от Евы ван Даам, возлюбившей брата и свою кровь больше, чем возможность жить на родине и под открытым небом. Они находят для него такую же, полуистлевшую, смесь камзолов и нижних юбок, пролежавшую в их тайниках очень долго, но когда он надевает её - сестра смотрит на него с нежностью и страстью, вздохнув, и протягивает ему руку. Ей не нужны мужчины или кто угодно ещё, чтобы продолжить род, Джон уже видел, как это происходит - и всё-таки она хочет разделить с ним постель и семя, и глазами остальных на них смотрят поколения тех ван Даамов, что поступали так же. Она гладит длинными рахитичными пальцами на опухших руках его истощённое годами тело, вздыхает снова, на этот раз с грустью, трогая шрамы на его торсе и животе, и влечёт к себе, чтобы утешить и напомнить ему, что он больше не один. Он - часть семьи. Так ему намного легче пережить то, что с ним происходит. Они приносят ему сырое мясо. Чаще всего оно мягкое и пропитано чем-то, напоминающим формалин, но иногда ему трудно даже сомкнуть на нём зубы. Его зубы слабее, чем у них, росших на этой пище годами - порой резцы шатаются в дёснах, и он чувствует вкус своей крови, - и тогда они отрезают или откусывают для него мелкие куски и вкладывают в покрывшиеся тонкой коростой губы. Иногда ему больно - тело, не привыкшее к тому, чего всегда жаждало, скручивается в судорожный комок, растя в себе спазм за спазмом, но с каждым разом он всё яснее ощущает, как ему становится легче. Кровотечения почти прекратились - всю жизнь он думал, что его кровь почти не способна свернуться, а тело - заживить себя, но теперь, среди них, он наблюдает за тем, как быстро начинают заживать его раны, как всё реже лопаются кровеносные сосуды. Его семья не смогла бы выжить столько поколений, храня лишь собственную кровь, если бы в этой крови не было такого жизненного потенциала. И он не боится того, что будет. Он лежит среди тканей на постели сестры, в её объятиях, и глубоко дышит, учась распознавать мир на ощупь и на запах. Сестра редко выходит из этой части пещер, но остальные любят и почитают её, приходя к ней сами и принося всё, что нужно. Порой кто-то из них просит её ласки - а с какого-то момента и Джона - и она позволяет им свернуться с ней вместе, словно в гнезде, и гладит их, тихо что-то напевая. Он учится тому же. Он учится заботиться о них, как они заботятся о нём. Шрамы, с раннего детства оставшиеся в его теле, ноют последнее время не переставая, словно в них набухают болезненные нарывы, прорастающие его в глубину, и иногда у него на глазах выступают слёзы. Но сестра и остальные гладят их своими искривлёнными ладонями, собирают заново топящуюся в них сукровицу, и ему становится легче. Вряд ли жизнь здесь изменит его так же сильно, как их - его кости уже выросли вне их мира, пусть они и хрупче многих здесь, большая часть его тела десятки лет была истощена миром, который не предназначался для таких, как он. Но что-то они смогут восстановить, потому что кровь ван Даамов сильна. И, может быть, если на этом острове им действительно станет слишком опасно, именно он сможет придумать, как им найти себе новый дом. Его сестра улыбается, опираясь на поддерживающего её младшего, и мягко разводит полы своей сорочки, показывая ему себя в тех местах, где у него воспалённые шрамы и боль. Пока он ещё не может коснуться этих частей так же, как она. Но он смотрит, находя её всё более прекрасной и гармоничной в её странности, и молча обещает, что попробует.