Единственный выход

      ...Вспоминая это выходящее из ряда вон происшествие, случившееся со мной год назад, я не перестаю удивляться гениальности мысли моего соседа по квартире и по совместительству дорогого друга Шерлока Холмса, и в то же время поражаюсь нестандартному складу его логического ума, порой генерирующего поистине достойные восхищения догадки и идеи, временами приводящие к самым удивительным последствиям, о которых можно только догадываться в самых сокровенных мечтах или же в пронизывающих всё человеческое нутро ужасающих кошмарах.

***

      — Уотсон, что вы там всё копаетесь? — окрикнул меня из нашей общей прихожей Холмс. — Я глубоко сомневаюсь, что какая-нибудь продвинутая преступная группировка соизволит подождать, пока некий почтенный доктор наконец-то соберется и выйдет из дому их ловить!       Я пропустил мимо ушей его небольшую колкость и, в спешке натягивая на себя пиджак, выскочил к нему навстречу, не желая более задерживать наш выход. Мы наскоро обулись; я накинул на себя лёгкое пальто, Холмс же остался в своём дорожном плаще, не зазорясь расхаживать в нём в тёмное время суток по городу. Я достал из стоявшей в прихожей тумбочки револьвер и уже собрался засунуть его в задний карман своих брюк, как Холмс остановил меня:       — Дело вряд ли примет настолько серьёзный оборот, что придётся применять огнестрельное оружие, так что можете не волноваться об этом, Уотсон. В любом случае, я всегда стараюсь носить при себе какой-нибудь заряженный пистолет, не беспокойтесь, сегодня можете не таскать с собой всякий хлам.       Я послушно убрал обратно в ящик револьвер и выпрямился, готовый идти. Холмс молча окинул меня своим проницательным взглядом, будто оценивая мой внешний вид, и мы поспешно вышли наружу.       На улице стояло позднее лето; погода становилась все более переменчивой, веяло надвигающейся осенью, а жаркое и душное в этом году лето постепенно угасало в золоте этого прекрасного времени года. Листья на ветвях деревьев начинали наливаться краской, словно плоды яблони, удивительно контрастируя с зелёной травой, которая и не думала увядать. Холмсу эта перемена явно шла на пользу — он больше не имел нужды страдать от изнывающей жары и палящего солнца, безжалостно повисшего над Лондоном. За время службы в Индии я привык с лёгкостью переносить высокие температуры, и какие-то тридцать пять градусов по Цельсию меня совершенно не тяготили, в отличии от моего дорогого друга.       И вот теперь, когда я шёл под руку рядом с Холмсом по пустынным лондонским улицам под покровом ночи на новое, ещё не разгаданное преступление, я был рад за него и искренне наслаждался совместной прогулкой.       — Уотсон, и вы даже не поинтересуетесь, что за дело у нас сейчас на руках? — неожиданно спросил он меня, прервав наше молчание. Надо отметить, в его тоне были слышны нотки удивления и даже некоторого разочарования. Я поспешил это исправить и выразить свою причастность и крайний интерес к новой авантюре:       — Разумеется, мой дорогой друг, мне весьма интересно, куда мы так торопимся в столь позднее время.       — О, Уотсон, мы торопимся на весьма притягательное дело, которое представляет для меня своеобразный интерес. Помните, в пятницу нам вместе с утренней почтой принесли письмо? В этом письме некий мистер Олдридж повествует о том, как на днях его родственники неожиданно начали независимо друг от друга утверждать, что готовится покушение на него и его имущество, которое, между прочим, довольно-таки немаленькое. Мистер Олдридж имеет дворянские корни, так что у него и его семьи издавна имеются тесные связи с ещё более богатыми слоями населения, чем они сами. Мистер Олдридж не знает, что и думать об этой ситуации, ведь по его словам, он держит со всеми вполне себе дружеские отношения и, он полагает, никто не может держать на него зла, особенно родственники. Сам он глубоко надеется, что это не более чем неудачная шутка со стороны друзей, решивших разыграть его таким образом накануне пятидесятилетия. И проживает он, к слову, в обширной квартире на последнем этаже, а именно на Уэймут-стрит, дом двадцать один, как раз неподалёку от нас. Что вы на это скажете, Уотсон?       Я молча прокрутил повторно всю полученную только что информацию у себя в голове и пришёл к выводу, что не имею никаких более предположений, кроме как массовое покушение на имущество одного состоятельного джентльмена и теории о розыгрыше, принадлежавшей этому самому джентльмену.       — Надеюсь, вы не будете считать меня после этого ещё более недалеким человеком, чем таким, каким я сейчас и являюсь, Холмс, но у меня нет иного мнения на этот счёт, чем то, что выразили вы и тот бедный человек ранее.       Он рассмеялся легко и непринуждённо: было видно, что мой ответ его развеселил, но я решительно не мог понять, почему именно.       — Мой дорогой Уотсон, это совершенно нормально и тем более приемлемо, когда человек, услышав всего несколько строк, описывающих ситуацию, не в силах построить правдоподобную теорию и провести ряд умозаключений касательно предложенного случая, а тем более его последующего развития. Гораздо более ненормально сделать из этого вывод, граничащий до безумия близко с истиной.       Я был поражён этими словами. Несмотря на радость и облегчение, что великого ума Лондона и моего близкого друга не тяготит общение с человеком, столь далёким от логических размышлений, а уж тем более методов дедукции, меня глубоко поразило его отношение к своим непревзойдённым детективным способностям, известных на всю Англию, Великобританию, и даже на некоторые страны Европы. Он называет это «ненормальностью», и всё же частично он в этом прав. Я и сам порой настолько восхищаюсь его великолепным аналитическим умом, что порой мне кажется, что это не человек, а машина. Его бесстрастие и безразличие временами так поражает, особенно равнодушное отношение к женскому полу по романтической части. К тому же от Холмса нечасто можно было уловить хоть малейшие признаки скромности, поэтому его слова и ввели меня в такое смятение. И всё же ему удалось разогреть во мне тот самый огонёк любопытства, так что я уже не могу не поинтересоваться у него, какую роль мы сыграем сегодняшней ночью для раскрытия этого дела.       — Холмс, и всё-таки, куда мы направляемся? — спросил я.       — Хочу понаблюдать вместе с вами за теми негодяями, пытающимися свести с ума пожилого человека перед годовщиной. Мы будем наблюдать за ними из дома напротив, отследим по звукам и перемещениям. С большой долей вероятности, это стрелки, практикующиеся перед реальной вылазкой по душу того бедняги. Вероятней всего, они будут передвигаться по крыше его дома в поисках наиболее короткого пути проникновения в дом, так что нам откроется прекрасный вид на них во всей красе из дома напротив. Он не жилой, но сохранился вполне неплохо, угрозы обвала нет. Окна выбиты, поэтому нам нужно будет вести себя тихо, чтобы у этих ребят не возникло желания попрактиковаться в стрельбе на нас. Вам всё понятно, Уотсон?       И я был вновь сражен наповал.       — То есть вы хотите сказать, что уже решили эту загадку? Но как, каким образом?       — Мой дорогой друг, с пятницы прошло уже несколько дней, так что у меня было достаточно времени поразмыслить над этой бытовой задачкой. И сейчас мы как раз идём проверить и убедиться, насколько моя теория на этот счёт верна. Надеюсь, вы не слишком сильно обидетесь, Уотсон, если своими умозаключениями за прошедшие пару дней я поделюсь чуть позже — нас могут подслушивать, — он удовлетворённо улыбнулся, с торжеством наблюдая моё недоумение и замешательство; ему это явно льстило. Я молча кивнул ему в ответ, и мы прибавили шагу. Оставшийся путь до дома мистера Олдриджа прошёл без особых разговоров. Как мне показалось, Холмс был глубоко погружён в свои мысли, и я из личных принципов не посмел его отвлекать от раздумий.              На место мы прибыли спустя двадцать минут и остановились напротив высокого белого пятиэтажного здания с тремя великолепными балконами, выходящими на небольшую красивую улочку, мощенную обтёсанным булыжником, под названием Уэймут-стрит. Я пожалел, что раньше никогда не бывал здесь и даже не проходил мимо этой аккуратной и чистой улочки с великолепными разноцветными домами, каждый из которых хоть немного отличался архитектурой и внешним декором от соседнего. Возможно, из-за отсутствия вдохновения писать рассказы и появления творческого кризиса в последнее время привычная и повседневная обстановка мне казалась серой, унылой и не имеющей никакой изюминки, никакого повода для восхищения. Здания, окружающие нас на Бейкер-стрит, мне представлялись однообразными и скучными по сравнению с изящными, яркими и поразительно непохожими на остальные жилые постройки домами, которые предстали теперь передо мной. Только один дом своим чересчур неподходящим видом выбивался из этой красочной колеи. Выцвевшими бордовыми стенами и зияющими дырами пустых окон встретил нас невзрачный четырёхэтажный дом, где мы вынуждены были провести несколько часов в бесшумном ожидании появления ночных лондонских преступных деятелей.       Обогнув дом, мы без труда перелезли через ограду и, выждав, пока последний человек скроется за поворотом, отогнули деревянную прогнившую доску, хлипко болтавшуюся на гвоздях, как одна из немногих таких же деревяшек, закрывающих собой оба входа и большинство окон. Через одно из них, к слову, мы и планировали незаметно попасть внутрь. По очереди подтягиваясь на руках, карабкаясь и цепляясь за выступающие кирпичи, мы с Холмсом проникли в полуразрушенное здание. Нам сильно повезло, я считаю, что мы не наткнулись на каких-нибудь бродяг или употребляющих, ведь здесь было относительно сухо и не так сильно чувствовался сквозняк благодаря забаррикодированным со всех сторон окнам на первом этаже. Холмс быстро отыскал каменную лестницу, сохранившуюся в на удивление хорошем состоянии, и мы поодиночке аккуратно поднялись на последний этаж. Там мы заняли наиболее выгодное положение, откуда прекрасно просматривалась крыша дома напротив — а именно общую гостинную совместную с обширным коридором, куда выходили практически все двери на этом этаже. Холмс подошёл к окну и облокотился на местами прогнивший подоконник, зорко вглядываясь в окна соседних домов, после чего философски изрёк простую истину:       — Ждать нам придётся долго, Уотсон.       Первые полчаса мы просто стояли недалеко друг от друга, опираясь спиной на стены, образующие внутренний угол дома, и старались бесшумно развлечь себя любыми способами. Заметив сосредоточенность и удивительную сконцентрированность Холмса на торчащей из потолка гнилой половице, я решил не отвлекать его пустыми разговорами и принялся, подобно Холмсу, более детально рассматривать помещение, в котором я оказался. Так мы провели около получаса, не обмолвясь ни словом. За это время, помимо прочих вещей, таких как расположение мебели и царапины на полу, я успел подметить, что стены в гостинной, где мы стояли, были перекрашены несколько раз, причём чередовались цвета настолько противоположные, будто жильцы вечно спорили, в какой цвет надлежит стене быть покрашенной — я соскрёб пальцем небольшой фрагмент штукатурки и расколол его. Я уже начал потихоньку скучать и стал размышлять, каким образом Холмс способен так долго оставаться в неподвижной позе без ущерба для здоровья и занимать себя одними лишь мыслями и рассуждениями, как мой друг неожиданно оторвал взгляд от потолка и, порывшись во внутреннем кармане своего плаща, извлек как ни в чем ни бывало трубку, табак и закурил, уткнув задумчивые туманные глаза в пол. Я уже перестал удивляться некоторым причудам моего соседа по квартире и по совместительству гениального мыслителя и лучшего сыщика Лондона, так что мне ничего не оставалось, кроме как закопать свое удивление вместе с досадой куда подальше и мысленно огорчиться из-за того, что не удастся завести с ним разговор в ближайшие сорок минут.       — Уотсон, и долго вы будете продолжать так делать? — раздался вдруг голос моего друга, стоящего у соседней стены.       Проследив за направлением его взгляда, я неожиданно для себя заметил, что всё это время непроизвольно теребил пуговицы на своей рубашке, успел уже достать из петли самую верхнюю, а также отстегнуть воротничок — видимо, мне стало душно, и я решил слегка проветриться таким способом. Не уловив суть того, что именно он имел в виду, я ответил:        — Не совсем понимаю, о чём вы говорите.       — Вы специально это делаете, да? — Мне показалось, он сказал это нарочито чётко, вкрадчиво, тихо и с грустинкой в голосе, будто чтобы у меня не было сомнений, что это произнёс именно он, обращаясь лично ко мне. Я не успел осознать, в какой момент он ко мне приблизился и уперся правой ладонью о стену рядом с моим лицом, будто специально перекрывая единственный путь отступления. Я ожидал, что это какой-то ночной розыгрыш или просто выходка, забавный спектакль, чтобы скоротать время, но, взглянув ему в глаза, я увидел целую смесь эмоций: иронию, будто насмешку над собой, лёгкую тень страха и действительно неподдельную… печаль? Я был глубоко поражен этим внезапным открытием — не часто удавалось заметить настоящие эмоции Холмса, порой усердно скрываемые под маской безупречного детектива и непоколебимой статной фигуры высшего лондонского общества. И всё же, я совсем не понимал, чем мог довести моего дорогого друга до такого состояния и усиленно пытался понять причину, по которой его так задело мое обыденное действие, уже давно вошедшее в привычку, на которое я сам редко обращаю внимание. Он смотрел на меня изучающе — будто рассматривал каждую деталь моего лица, подмечая каждое изменение мимики и по-своему интерпретируя для себя её значение. Холмс стоял, буквально нависая надо мной всем своим телом, как девятый вал над одиноким парусником в суровом океане; он был выше меня на голову, и сейчас эта разница в росте была как никогда ощутима, особенно когда он, смотря сверху вниз, внимательно ловил мой настороженный, мечущийся взгляд. Мне казалось, что он видел всего меня как на ладони: ни одно моё даже самое крохотное движение, ни одна моя мысль, стремительно пролетающая в моем сознании и не задерживающаяся в нем дольше, чем на одно мгновение не укользали от его взора. Моё горло внезапно пересохло, так что я с трудом смог выговорить хоть одну фразу.       — Право же, Холмс, я не понимаю, о чем вы, — для меня больших усилий стоило посмотреть к нему в глаза. Наконец, он произнёс ещё будто бы более опечальным голосом и, вздохнув, отвёл глаза вниз, как если бы он передо мной за что-нибудь извинялся, что случалось крайне редко:       — Я так больше не могу, Уотсон, поймите же наконец…       У меня защемило сердце — с такой душевной и глубокой печалью у него это вырвалось, и самое неприятное, щемищее чувство для меня было от того, что я совсем не мог ничего понять, не то чтобы успокоить его или помочь.       — Холмс, я… — Не успев предпринять жалкую попытку хоть что-нибудь исправить, я был неожиданно прерван настойчивым, но нежным поцелуем. Это было будто юношеское, неуверенное касание губ, становившееся все более ощутимым и осознаваемым с каждым мигом, но нисколько не грубое, оставляющее шанс отстраниться. В другое время или будь рядом совершенно другой человек, я бы не раздумывая применил физическую силу, чтобы вырваться из этих дьявольских силков, но за слишком долгим неимением кандидатуры на спутницу жизни, я совсем отчаялся, и поэтому, даже несмотря на все сигналящие призывы трезвого разума отстраниться, моё тело делало всё абсолютно противоположное. Я сдался и принял решение просто плыть по течению. Я аккуратно подался вперёд, отлипая от стены, и мягко уперся руками в плечи Холмса для большего удобства. В этом плане он был отнюдь не кисейной барышней — его губы были сухие, местами потрескавшиеся, с привкусом дорогого табака, который он выкурил каких-то пять минут назад. И когда одна моя рука автоматически переместилась с плеча на его торс, он с довольным тихим мычанием положил свою крепкую ладонь на мою шершавую щеку и углубил наш поцелуй, заставляя меня снова вжаться в холодную стену.       …Послышался топот шагов на лестнице, который стремительно от нас отдалялся. Холмс неожиданно встрепенулся и ожил, будто всё это время пребывал в фазе глубокого сна. Он развернулся вполоборота и, удовлетворенно хмыкнув, победоносно оскалился в улыбке наподобие довольного хищника, наконец-то загнавшего свою жертву в западню. Я всё ещё крепко сжимал его плечо. Холмс вёл себя так, как будто ничего абсолютно противоестественного только что не происходило, а мы просто сидели в гостинной за общим столом и за завтраком обсуждали свежие новости. Я сконфуженно отстранился. Эти два события застали меня врасплох и я, находу поправляя свою рубашку, решил мягко поинтересоваться у Холмса:       — Это был один из них? — он вновь развернулся, на этот раз ко мне, улыбнувшись ещё шире.       — И да, и нет, друг мой. Если позволите, объясню чуть позже уже в гостинной на Бейкер-стрит, а сейчас давайте спустимся вниз и лично поговорим с человеком, имеющим крайне удивительную мотивацию меня прикончить. Благо, отряд в главе с Лейстрейдом учтиво встретил его на пороге, — и он снова фирменно улыбнулся, на этот раз только губами, но и без того было видно, какое двойное удовольствие ему доставило моё смятение в тот момент. Холмс невозмутимо поправил полы своего дорожного плаща и, перед тем как выйти к лестнице, повернулся ко мне и прижался губами к моему виску и, отстранившись, имел удовольствие наблюдать румянец, покрывший всё моё лицо. Ещё более потрясенный всем произошедшим, я с трудом проковылял вслед за Холмсом, едва удержавшись от того, чтобы задать ещё несколько вопросов относительно случившегося на последнем этаже этого полуразрушенного дома, но, завидев вооружённый отряд полицейских под руководством Лейстрейда у самого подножия лестницы, решил приберечь все эти вопросы для дальнейшего разговора в гостинной у камина.              Через чёрный вход мы вышли в сад, погруженный в темноту ночи, куда не мог дотянуться рассеянный свет уличных фонарей. На пороге рядом с Лейстрейдом несколько крепких мужчин в униформе удерживали четрыхающегося человека в рваном пальто, который старательно пытался вырваться из их мёртвой хватки, плюясь ругательствами и угрозами. Неожиданно заметив блеск у самой земли, я нагнулся посмотреть и был несколько поражен находкой. В траве рядом с камнями, огораживающими клумбу с жахлыми поникшими растениями, лежал разряженный револьвер и, судя по всему, изъятые патроны. Его корпус мягко переливался в голубом блеске луны, а на рукоятке чётко виднелись отпечатки пальцев, измазанных будто бы в неведомой чёрной субстанции, чей настоящий цвет было невозможно различить при столь тусклом освещении. Я поднялся и, найдя глазами среди небольшой кучки людей Шерлока Холмса, выразительно посмотрел на него, надеясь получить хоть какое-то объяснение происходящему. Он старательно делал вид, что не замечает моего взгляда, и показательно не обращал на меня внимания. Сбитый с толку, я решил мужественно дождаться возвращения на Бейкер-стрит и традиционного разговора у камина, который, по моим предположениям, должен был всё прояснить до малейших подробностей и незначительных деталей. Холмс подошёл к улыбающемуся Лейстрейду, который, довольно уперев руки в бока, смотрел на только что арестованного брыкающегося человека.       — Стоит признаться, в чём-то вы действительно проницательны, мистер Холмс! Уж поверьте, мы не одну жалобу получали на этого удивительного субъекта. Не исключаю даже такой возможности, что мне дадут повышение, за что я вам благодарен, мистер Холмс.       Шерлок же на это самодовольно улыбнулся и, убрав руки за спину, зашагал прочь. Он махнул мне рукой, подзывая к себе.       — Думаю, они прекрасно справятся и без нас. Предоставим это дело Лейстрейду, — произнёс он, со скрипом отворяя покрытую слоем ржавчины калитку и пропуская меня вперёд. — Идемте домой, Уотсон. Уже поздно.       После чего он взял меня под руку, и мы зашагали бок о бок из мрачного переулка навстречу освещённой газовыми фонарями мощëной светлой улочке.       Ночная прохлада окутала город. Где-то вдалеке слышен стук копыт и скрип колёс удаляющегося кэба. В просветах между тёмными облаками, которые заволокли небо над мирно спящим Лондоном, то появлялись, то исчезали тусклые звёздочки. На удивление быстро мы дошли до конца Уэймут-стрит и повернули к скверу, через который лежал наш обратный путь домой. Над нашими головами то и дело что-то трещало, скрипело от осеннего ветра, зарывшегося, словно котенок, в шуршащую листву могучих деревьев, которые всё будто бы норовили протянуть к нам свои корявые ветви, подобные лапам диких зверей. Я был глубоко погружён в свои мысли о предстоящей беседе с Холмсом. Я уже далеко не был уверен, что хочу получить разъяснения по поводу случившегося. Где-то в глубине души меня пугали последствия, которые могли внезапно обрушиться на наши головы и существенно повлиять на нашу с Холмсом дружбу, которой я очень дорожил. Немного поразмыслив, я пришёл к простому выводу, что лучше будет довериться во всём Шерлоку Холмсу, который на моей памяти никогда не совершал необдуманных поступков, а уж тем более не принимал неожиданных и спонтанных решений, кроме пары исключительных случаев. Он всегда продумывает каждое свое действие на два шага вперёд.       — Итак, думаю, ожидать прибытия на Бейкер-стрит не имеет огромного значения для нас обоих, — неожиданно прервал затянувшееся молчание Холмс, — так что, если позволите, Уотсон, то я начну свое скромное повествование, дабы развеять все ваши сомнения и ответить на интересующие вас вопросы. Но перед этим хотел бы извиниться, что никак не предупредил вас, Уотсон, и прошу простить меня за моё своеволие а также за развратные, в некотором смысле, действия. Зная вас столько времени, мой дорогой друг, я давно уже на практике убедился, что вы совсем не обладаете актёрским талантом, в связи с чем для благоприятного завершения этого дела мне пришлось прибегнуть к таким мерам. Уж поверьте, это был единственный выход, без вас шансы на успех были бы крайне малы. И в случае провала, вероятнее всего, нас бы до конца дней преследовали головорезы из самой продвинутой преступной организации в Лондоне под предводительством опаснейшего преступника, которого когда либо видел свет. И всего лишь из-за того, что какой-то пьяница и наркоман изволил высказать свои жалобы по поводу одного частного детектива, с которым, по его пропитому мнению, ему изменяет робкая жена! Да, Уотсон, судя по выражению вашего лица, вы правы — никаких стрелков и мистера Олдриджа и в помине нет — все это небольшая простецкая выдумка, чтобы завлечь вас со мной на дело, как это обычно бывает. Надо признать, вся моя история не до конца была правдоподобной, но хорошо зная вас, Уотсон, я мог быть полностью уверен, что вы никогда не были на той улице и не знаете того факта, что в предполагаемом доме мистера Олдриджа расположен полицейский участок, и кроме того, не смогли бы догадаться, что если бы какие-то особо редкостные идиоты-стрелки подготавливались к покушению, бегая и прыгая буквально по потолку жертвы, а также разбрасываясь направо и налево пулями, то единственное место, куда бы они попали, была бы решётка. Так что провести вас не составило никакого труда, дорогой мой Уотсон. А теперь перехожу к самой истории, подробности которой я спешу вам изложить до того, как ваша челюсть коснётся гравия на дороге. Надеюсь, вы помните нашу клиентку, которая довольно-таки часто посещала нас на Бейкер-стрит в конце этой весны? Миссис Трэверс — так звали ту опрятную барышню робкого десятка. Она как раз-таки заглядывала к нам в ту пору с делом о пропаже её сестры, которую мы довольно быстро разыскали на другом конце Лондона в доме её отчима. Не могу не упомянуть, что даже тогда Миссис Трэверс неоднократно мельком упоминала о характере поведения её мужа, Тома Трэверса, с которым ей, по несчастью, пришлось обручиться. Именно он, возвращаясь домой с очередной бутылкой в руке, заподозрил неладное в непривычно частом и долгом отсутствии его супруги и растрактовал это как измену, отметая от себя всю логику и здравый смысл. И даже несмотря на свою репутацию пьяницы и заядлого курильщика опиума, в преступном мире он имел довольно-таки неплохие и тесные связи. Думаю, если бы не они, всего этого недоразумения можно было бы легко избежать. Но нет, поведав своим дружкам красочную историю о неком детективе, к которому ходит его жена, Трэверс ещё больше укрепился в своей абсурдной идее избавиться от назойливого частного сыщика с Бейкер-стрит! Заручившись поддержкой, он попытался всеми максимально нелепыми способами раздобыть обо мне информацию, которую я ему, между прочим, любезно предоставил. И он, не имея чёткого плана, решил мужественно следовать за нами, надеясь аккуратно подловить и пристрелить из собственных рук. Увы, ничего больше этот пропитый мозг придумать не смог, в отличии от, как я предполагаю, главаря преступной банды, который, к слову, являлся одним из тех хороших знакомых Трэверса. У него без сомнения должен был проснуться интерес к небезызвестному детективу с Бейкер-стрит, поэтому он не гнушался помочь своему старому приятелю, дабы заодно и самому получить полезную информацию на будущее. Это всё, конечно, уже догадки, но догадки, построенные на весьма существенных фактах. И вынужден признаться, в мои планы совсем не входила ваша неожиданная реакция на внезапные действия с моей стороны, так что мне пришлось импровизировать на ходу. Я лишь ожидал, что вы отпихнëте меня при первой же возможности или врежете куда-нибудь в челюсть, и на этом наш спектакль закончится, а Трэверс просто-напросто разочарованно решит, что я не из тех, кого в принципе интересуют особы женского пола, но всё вышло куда интереснее, чем я предполагал. Вышло даже убедительней, чем могло бы быть. Выходит, я вас всё-таки не так хорошо знаю, как мне казалось раньше, и вы всë же умудрялись долгое время скрывать от меня парочку своих секретов. Я весьма и весьма удивлён и даже жалею, что недооценивал некоторые ваши способности, Уотсон.        Все это время я пребывал в немом шоке, находясь под впечатлением от слов Холмса. Я и представить себе не мог, что он способен такое провернуть со мной и так просто обвести меня вокруг пальца. Его эмоции тогда были настолько правдоподобны, что их было невозможно отличить от превосходной актёрской игры, а его сбивчивое дыхание и учащённое сердцебиение, которое я ощущал под своей собственной ладонью, отметали все возможные варианты о неправдоподобности происходящего. Шерлок Холмс смотрел на меня и широко улыбался, глядя на застывшее на моем лице вопиющее недоумение. В тот момент я совершенно ничего не мог сказать по поводу откровения Холмса, я лишь мог медленно идти по тёмному скверу, с трудом перебирая ногами и уставив взгляд на запылëнную дорожку, пока Шерлок Холмс посмеивался над моим очевидно сконфуженным состоянием, всё продолжая вести меня под локоть до самой Бейкер-стрит. О самом его отношении к моему довольно-таки глупому и безрассудному поступку, проявленному совершенно спонтанно, я могу лишь только догадываться, потому как его неоднозначные слова, по опыту прошлых лет, могут совершенно не соответствовать тем мыслям, которые он в действительности содержит в своей гениальной голове, храня их трепетно, непреступно и чутко, даже от самых близких людей.       

***

      И доктор Джон Уотсон мог только догадываться, вкладывал ли непревзойдённый детектив Шерлок Холмс в свою последнюю фразу двоякое значение, или это всего лишь игры разума, шокированного неожиданной правдой; не мог он также и знать того факта, что где-то в глубине души, сам Холмс был далеко не против воспроизвести один незабываемый момент ещë раз, только уже в гостинной на Бейкер-стрит и подальше от лишних и любопытных глаз.