не написанный любовью веер

Шень Цинцю расписывает ветром, громом да дождями проливными веер свой. Кисть, до странного тонкая, окунается в опаловые чернила. Мазком резким проходится по вееру и замирает, внимательным взглядом проходя по неаккуратной росписи. Улыбается, ощущая на себе глаза, которые не просто трогают — ласкают. Такая невинная ласка доводит до изнеможения Цинцю, привыкшего только к пошлым и бесстыдным объятиям неугомонного (уже не) ученика Ло Бинхэ. — Ты рисуешь? — вопрос до того смешной, что Шень прыскает в сторону, дабы не попасться под пристальный и раздражённый взгляд Лю Цингэ. — Я пишу, мой милый шиди Лю, — успокоившись, занудливо поправляет он и наносит на веер молнию: резкую, зигзагообразную и очень красивую. Цингэ вспыхивает до корней волос и даже кончики ушей покрываются привлекательным румянцем. Закрывает глаза и пожимает губы, как смущенная от влюбленности ученица. Подходит к низкому столику, громко чеканя шаг под стать своему прозвищу «Бога Войны», и склоняется над Шень Цинцю, у которого плечи под светло-зеленым ханьфу начинают подрагивать. — Какая разница! Что одно — дребедень под стать тебе и твоему пику. — Замолкает, замечая внезапно чужую дрожь. — Ты… Ты чего смеешься? Он возмущённо взирает на едва сдерживающего смех шисюна. У того тёмный локон выбивается из-под булавки, отчего вечно элегантный и холодный учитель пика Цинцзин смягчается и теплеет. Всегда твёрдые руки Бога Войны вторят дрожью и сжимаются в кулак, сдерживая желание поправить. Прикоснуться. — Я смешон тебе? — уязвимо и обидчиво проговаривает он и взлохмаченные волосы более не выглядят трогательно и по-домашнему. Шень Цинцю махает руками и капли чернил приземляются на веер, совершенно не крася собой картину. Разочарованно цокает, оценивая, и качает головой; откладывает её в сторону, протирает руки тряпкой и кивает головой на место напротив. — Что ты такое говоришь, — устало произносит Цинцю, следя за присаживающим Цингэ. — Только подметил кое-что. Что, впрочем, испорчено. — Хм? И о чём ты? Шень приподнимает вновь уголки губ и указывает тонкой ладонью на негодный теперь веер. — Только ты пришёл, я осознал, что рисунок напоминает тебя. «Током» бьешься отлично, — находит под собой другой, потрёпанный веер и прикрывает усмешку, мелькнувшую в травянистых глазах. — И такой же раскалённый. «Раскалённый твоими осознанными насмешками над моими чувствами», душит себя Лю Цингэ. — Кстати, — Цинцю деланно равнодушно отвлекается на то, чтобы поправить начавшую путаться длинную шёлковую прядь, — зачем посетил меня? Неужто побеседовать? «Или я снова что-то потерял? А может ты потерял себя?», читалось бы на губах учёного мужчины, если бы не его желание спрятать это. — Мне нельзя заходить сюда? — вопрос поставлен ровно и ждёт ответа, который не хочет получать. — Можно. Тебе можно всё, мой дорогой шиди Лю. И Лю Цингэ наклоняется вперед, нежно вплетая пальцы в волосы Шень Цинцю.