Тень

Его возвращения ждут втихомолку, с невысказанным волнением, от которого беззвучно звенят и стонут стены Дома, не говоря уже о безнадёжно вянущей зелени, в изобилии присутствующей в Птичьей обители. Позже нацарапанные повсюду монограммы будут ещё долго будить непрошенные воспоминания. А пока только неестественно-больничная тишина крадётся сквозь привычный гул повседневной не-повседневности - ток крови Дома, дыхание и голос его - и назойливо плещут открытые краны, словно переговариваясь, один в душе, второй - у воспитателя, тщетно пытающегося вернуть окровавленное полотенце в состояние, если не более-менее пригодное для дальнейшего использования по назначению, то хотя бы ничем не выдающее последствия недавних событий. Несмотря на то, что бесполезность занятия сопоставима разве что с отмыванием расписанных коридоров, Ральф до упора прибавляет горячей воды; ржавый кран отзывается противным жалобным воем. Через секунду выступающие рёбра Рекса обдаёт поистине ледяным дождём. Он не замечает. Судорожное инстинктивное вздрагивание теряется в и без того не утихающей дрожи. Вода свободно стекает с длинных волос, как с карнизов Дома в дождливую погоду. - Не ухаживали, что ли? Прочирикали... Ни на день нельзя оставить. - укорит потом, изучая пожухлую герань, тот, к кому угрюмо-хищное прозвище Стервятника приклеится окончательно и бесповоротно. Будто бы и не зная, что весь Птичий мирок, стая падальщиков, вечно кружащая над пахнущим смертью горем, перенимает траур каждой частью и мельчайшей деталью, самой сутью своею. Будто бы и не сам он вместо отдающего чужеродным Фазаньим педантизмом графика ухода за обожаемой группой флорой отсыпался в отвоёванном у работников лазарета гробу, ни за что не желая уступать. Странное, дикое и трогательное подсознательное желание оказаться на месте другого. Да, принесут они другой, решив не тревожить проблемного элемента, и так чуть не устроившего им намедни вторую Варфоломеевскую ночь. И вместо герани Пташки притащат в своё общее гнездо пылившийся где-то в закоулках кабинетов администрации кактус. Вот только брата уже не вернуть. Траур просачивается вместе с трепещущими в свете ночника тенями, навсегда окрашивая мирную жизнь Третьей в тёмные тона. Самая крупная из них ответно льнёт к прислонившемуся к холодной стене Стервятнику. Растрескавшаяся влажно пахнущая штукатурка пятнает безразмерный чёрный свитер, предназначенный хоть условно скрыть болезненную худобу и шрамы - как послеоперационные от разделения сиамских близнецов, так и неизменные метки бившихся в агонии падения крыльев Большой Птицы.