Кинжальная любовь

      Мидория с усилием разлепил веки – те отклеились одна от другой неохотно, словно пропитанные сиропом. Глаза защекотал золотой пыльцой солнечный свет – рассеиваемый холстинами, наполовину прикрывавшими разбитое окно, он заставил юношу сморщиться и тихонько чихнуть. В комнате было пыльно. Крупинки парили в воздухе задумчиво, почти величаво, и казались драгоценными цитронами в лучах нового дня. «Сколько же я был в отключке?» – сдвинул брови Мидория. Последнее, что он помнил, была ночная погоня... Неожиданная встреча с Шинсо... «Он сказал, что его прислали... прислали... помочь мне. – Молодой человек прикусил губу. – А я ответил... Ну конечно!»       Мидория громко вздохнул. Только бы его друг был в порядке! Затем юноша попытался пошевелиться. Широкие ленты скотча стянули кожу, оттягивая волоски на запястьях. Рассохшийся деревянный стул легонечко скрипнул. Молодой человек запрокинул голову на спинку, вспоминая инструкции. «Хорошо, что учитель Айзава заставил нас зубрить все эти вещи!» – Мидория облизнул губу, сжал ее краешек между зубами, и напряг мышцы, разводя запястья как можно дальше. Эластичная лента растянется...       Раздавшийся у окна шорох заставил юношу чуть опустить подбородок. Моргнув, Мидория встретился взглядом со знакомыми, янтарно-желтыми глазами, и его сердце сжалось от досады, стыда, возмущения – и долгожданной радости. Узнавания.       Тога, белая, белее ледяного лебедя и перистых облаков в вышине, не смогла сдержать улыбки. «Наконец-то очнулся!» – сказал ее мгновенно отдернутый взгляд. Посмотрев вниз и в сторону, она отняла от подбородка одну из нетерпеливо сжатых в предвкушении рук, повела туда-сюда пальцами, приветствуя Изуку.       Сведя брови, тот смотрел, не произнося ни слова, смотрел на ее тонкие, голые запястья, предплечья, на светлое, как алмаз, платье. Девушка сидела на круглом, вращающемся табурете, похожем на посыпанное мельчайшей шоколадной пылью пирожное. Подол платья был, словно фигурная капля из взбитых сливок. Столь странной казалась она, столь неуместной в этом облезлом, пыльном помещении с разбитыми окнами. Сквозь трещины в плиточном полу тянулись редкие колоски, и один как раз задел блестящую белую туфлю с девственно-чистой подошвой.       Тога увидела, что юноша достаточно пришел в себя, и, крутанувшись вместе с табуретом (скрипучим), провела пальцами по запыленной, разбитой крышке, прикрывавшей клавиши рояля. Затем подняла ее. Это была старая, покосившаяся развалина со сломанной опорой для педалей; большая створка была приоткрыта, и Мидория разглядел пластиковый черенок от швабры, приспособленный вместо упора. Девушка бросила на молодого человека внезапно потускневший, мучительный взгляд из-за голого плеча, и тронула клавиши. Удивительно, но ей удалось извлечь звук – тихий, распевчатый, задумчивый, словно вздох сквозь слезы, вздох с хрипотцой – ноту отчаяния, наполненную солнечным летом над ртутно-глубокой синевой пруда:       Among the fields of straw and stover...       Ее голос дрожал после долгих часов тишины, и в нем, как и в местном воздухе, металась щекочущая, золотая пыльца.       Clocked in 'til the work day’s over,       Time’s a gentle stream, longer than it seems       Patient is the night.       Она выводила неловко, но с чувством, и Мидория вдруг залился краской от нелепости происходящего, от того, как же глупо, наверное, она выглядела, пока ждала его пробуждения. Нарядившись. Приготовившись. И в то же время... Тога сделала все это ради него.       How I long to see her face now,       Her starry moonlit gaze now...       Голос девушки вдруг набрал силу, приобрел удивительную, выразительнейшую чувственность, какую-то отчаянную надтреснутость, как у хрустальной вазы, застывшей на самом краю.       I know she’s never late, still anxiously I wait       Patient is the night...       Клавиши всхлипнули в последний раз, голос плавно сошел на шепот – а затем, как нарочно, внутри рояля что-то оборвалось, и раздался звон. Последняя, непрошеная, но такая нужная нота, разломившая пополам тишину.       Тога обернулась, пытливо глядя на юношу. Ее щеки горели румянцем.       – Ну, как тебе, малыш? – спросила она.       Мидория набрал в грудь воздуха. Растянутые ленты скотча уже скоро должны были поддаться.       – Не знал, что ты умеешь играть на рояле. – Нужно было потянуть время, но сказанное было правдой. И в груди разливалось что-то странное, теплое.       – Я и не умею. Выучила только это, и все ради тебя. Понравилось?       Губы двинулись сами:       – Очень. – Тряхнув головой, Мидория свел брови на переносице: – Но... к чему это? Странное развлечение, играть что-то врагам.       – «Врагам»! – повторила Тога и сбросила с ног свои белые туфли. Задержала одну на кончике большого пальца, балансируя ей в полном медовой пыли воздухе. Затем лакированная поверхность приятно стукнула об пол, и девушка поднялась, беззвучно ступая босиком. – Знаешь, о чем мелодия?       – Просвети. – Мидория ненавидел себя в этот момент. «Говорю, как герой боевика! – Его сердце забилось сильнее. – Пассивно-агрессивно собачусь с противником...»       Тога подошла ближе. От нее пахло дешевым шампунем из супермаркета, волосы, умасленные кондиционером, приятно блестели.       – О смерти, – назидательно пропела девушка. – Герой ждет смерти, малыш Изуку. Он ее жаждет. – Она оттопырила губу. – А ты жаждешь смерти, малыш? Мечтаешь отдать жизнь ради спасения людей, и все дела? Как там у вас говорят, в Академии?       Мидория сжал зубы.       – У нас так не говорят. Ты ничего об этом не знаешь.       Конечно же, она понятия не имела о том, что на самом деле рассказывал ученикам учитель Айзава. О горьком уроке, преподанном Оборо. Не знала и о Морских Коньках, и их сыне по имени Кота. О том, как Изуку сейчас волновался за Шинсо...       – Что ты сделала с Хитоши-куном?       – Не бойся, поспит и проснется в дурном настроении. Хотя, для него, я боюсь, это норма.       Юноша выдохнул с облегчением – не только из-за хорошей новости, но и потому, что ленты скотча наконец поддались и беззвучно растянулись в стороны. Можно было освободиться в любое мгновение.       Тога подошла к нему и прищипнула белый подол своего платья.       – Я бы не хотела начинать наш роман с трагедии, – мягко сообщила она. – Это тоже ради тебя, малыш. Плюс, потом можно будет взять у него еще крови. Мне нравится его причуда. Прикольная.       Мидория расслабленно откинулся на спинку стула, выжидая. Его пропажу должны были заметить. Возможно, подмога ворвется в заброшенный дом с минуты на минуту. Не следовало спешить. Да, так он говорил себе, но...       – Перестань. К-какой еще роман? Мы враги. Ты преступница.       – Да-а! – Тога умиленно кивнула и уткнулась подбородком в переплетенные пальцы. – Мы как Ромео и Джульетта! Ты перестанешь геройствовать, если меня посадят?       Юноша горячо помотал головой. «Ждать, ждать, – твердил про себя он. – Э-это важно, п-потому что если мы ее не поймаем, то по крайней мере получим какую-то информацию!»       – А вот я бы сдалась властям, если бы ты отошел от дел, – сказала Тога. – Без тебя не прикольно.       У Мидории заиграли желваки.       – Нет, – выдохнул он. В горле пересохло.       Девушка вдруг опустилась перед ним на колени, положила голову на его ляжку. Побагровевший Мидория едва удержался, чтобы не вскочить со стула. Почувствовал сквозь ткань геройского костюма тепло ее щеки. Ее фигурное, словно раковина из воска, нежное ухо. Аромат кондиционера.       – А хочешь, мы сбежим вместе? – протянула Тога, водя пальцем по внутренней стороне ноги. – Возьмем отпуск! Я даже сделала немного коллажей... Давай, я тебе покажу?       Мидория дернул головой – что угодно, лишь бы она отпустила его колени! Но, когда девушка поднялась, ему вдруг стало так холодно, словно в комнату ворвался ледяной утренний бриз. Тога между тем метнулась к роялю и неловко сгребла в стопку рассыпанные по нему фотографии.       – Вот! – Приплясывая босиком, она вернулась к молодому герою. И сунула ему под нос картонный квадратик из «Поляроида»: парень и девушка на залитом солнцем пляже. К глянцевой поверхности были наскоро приклеены вырезки из газет: на одном клочке Мидория узнал свою физиономию – должно быть, из недавней статьи о героях; на другом улыбалась Тога, взятая из объявления в розыск. – Та-да! – Она с гордостью сжала коллажик за края дрожащими пальцами. – Я это тебе оставлю на память... – Тога сунула фотку юноше в нагрудный карман.       «Сейчас!» – Совесть не позволила ему откладывать далее. И Мидория, рванув руками, высвободился из скотчевых пут. Перехватил запястье девушки, готовый применить стандартный обездвиживающий прием...       Чмок.       Юношу словно пронзил электрический разряд. Тога подалась вперед, прямо к стиснутым, напряженным губам, и легонечко, сухонько клюнула его в них. Их взгляды встретились. Она была рядом с ним, близко-близко – так, что ее золотые, словно закат, пряди мешались с упрямо торчащими кудряшками его челки. «А-а-а!» – Мидория попытался отпрянуть, споткнулся о стул. Мгновение, и комната опрокинулась вокруг него. Затылок сокрушительно встретился с полом – удар сотряс внутренности.       Девушка мгновенно оказалась на нем; ее руки, дрожа, вжимали в пыль предплечья молодого героя, дыхание судорожно рвалось из груди. Их сердца колотились отчаянно, в унисон: Мидория чувствовал запястьями ее пульс, ее влажные, женственные ладошки – и, изнемогая, стиснул пальцы. «Не отпускай!» – Мысль, панически-неуместная, дикая, окатила его потрясающей сердце волной. Задыхаясь, парень с девушкой судорожно боролись – неуклюже, лихорадочно, как будто для вида. Челка Тоги рассыпалась гладкими прядями, янтаринки радужных оболочек сверкали из-под густых ресниц.       – Малыш Изуку!       Они с ней покатились по полу. Белое платье шелестело по плитке. Мидория, воспользовавшись преимуществом в весе и силе, перехватил ее за руки, взгромоздился сверху. Неожиданно сложно оказалось зафиксировать тощие девичьи икры – Тога сопротивлялась, подол с множеством оборок громко шуршал. Но наконец-таки, она выдохнула, признавая свое поражение.       – Не... шевелись! – Нужно было возвращаться к геройскому образу мыслей. К выученным наизусть тактикам. Они совсем не оставляли места для... вкуса ее губ. Запаха ее волос. Тепла нежной кожи.       Слабый аромат груши, корицы, недавней грозы, смешанный еще с чем-то прозрачным, чистым, как листва по весне, до сих пор трепетал под носом Мидории. Тога смотрела на него беспомощно – ее глаза, словно драгоценности, обработанные мастером-ювелиром так, чтобы вельветово ласкать, смягчать утренний свет, сияли в обрамлении густых, неловко нанесенных теней (у нее не было зеркала, осознал юноша!) Тяжелые мешки под глазами, багрово-синюшные, набрякшие мучительной просьбой о заботе... Мидория впервые подумал о том, каково это – постоянно бегать, прятаться и пить кровь.       Ее шея была такой тонкой и хрупкой, кожа на ней – столь светлой, что пылала, как снег на солнце. В тени же тлела благородная, слегка фиолетовая пастель.       – Малыш...       Потеряв на мгновение голову, молодой герой наклонился и приник к ней губами. Тога сглотнула от неожиданности, точеная шейка вздрогнула. Мидория чиркнул носом по ее подбородку – и только было пришел в себя, как пленница поймала его губы своими. Припечатала их очередным поцелуем, на этот раз чуть более долгим и влажным. Такая мягкая. Такая ранимая.       Стыд, ужас и колебания согнули юного героя почти пополам. Застонав от смущающих душу противоречий, он крепко сжал девичьи запястья. Совершенно случайно, не думая, уткнулся кудрявой макушкой ей в щеку. Дыхание Мидории лихорадочно участилось. Перед крепко зажмуренными глазами промелькнула вся жизнь. Все мечты, боли, усилия. Лицо Каччана, Урараки-сан, Иды-куна. Лицо Всемогущего. Мамы. Учителя Айзавы. Опять Урарака-сан...       Застонав еще раз, на этот раз от отчаяния, юноша разлепил веки. Нашел дрожащий от столь же противоречивых чувств взгляд злодейки, кровопийцы, преступницы. И поцеловал ее, больше не закрывая глаз. Прямо, открыто, так чувственно, как даже не знал, что и может.       Их губы соединились, исступленно, растворяюще-жарко скользя, щеки вспыхнули болезненным, сладким румянцем. Мидория, не помня себя, разомкнул хватку. Его пальцы в бежевых геройских перчатках зарылись в пахучие волосы девушки. Затылок Тоги был горячим и близким.       Ее собственные пальцы немедленно зашуршали по закатанным темно-зеленым рукавам юношеского костюма. Оледенили, обожгли шею. Щеки. Постанывая от долгожданного счастья, Тога принялась поглаживать их. Его чернильные точки-веснушки. Уголки его глаз. Виски. Краешки просвечиваемых солнцем ушей.       «Преступница! Похитительница! Злодейка!» – Мидория громко сопел носом. Дышал, кусал себе язык – и целовал. Руки парня прошлись по точеным плечам, сжали локти, поддерживая, подстрекая на новые ласки. Голова отчаянно кружилась, и было до слез стыдно, но... но...       – М-м-м! Малыш! Малыш Изуку!..       Она засмеялась от счастья, такая безумно-красивая, и Мидория осознал, что любуется. Любуется тем, как крепко она жмурится, как каждая морщинка в уголках ее глаз сияет радостью в горячем утреннем свете. Как темнеют ее ровные, густые ресницы. Челка щекочет лоб. Дыхание юноши все учащалось – а он смотрел и смотрел... Какие у нее аккуратные уши. Длинные пряди по бокам головы едва прикрывают их. Нужно отодвинуть волосы, щекоча ласково, осторожно, внимательно. Заправить за края ушных раковин, таких ослепительно-розовых на просвет... Распустить неловко собранные пучочки с торчащими во все стороны прядками. По крайней мере, попробовать. Пальцы Мидории запутались в тонких резинках, и Тога рассмеялась еще громче. Сжала кулачки, зарумянилась.       Он целовал ее и смотрел, как девушкино лицо принимает невероятно красивое, почти торжественное, спокойное выражение. Как разглаживаются морщинки. А губки тянутся, нежные, розовые, совсем не такие бледные, как обычно – тянутся за новыми и новыми ласками. Как вздымается от дыхания ее грудь...       Грохот множества ног заставил влюбленных замереть, не дыша. Стучали по цементным ступенькам сапоги профессиональных героев. Мидория даже узнал характерный звон набоек на рокерской обуви Сущего Мика. Подмога! Спасение!       Молодой человек в ужасе и отчаянии посмотрел на Тогу. Сердце выпрыгивало из груди; он не чувствовал своих бровей, так высоко они, должно быть, приподнялись. Пыльный воздух жег широко распахнутые глазищи. «Я... не хотел!.. – Попытался промямлить он. – Это... я... не тянул время!»       Девушка чуть наклонила голову. «Знаю», – отвечал ее взгляд, трепетный, сверкающий от восторга и страха.       Руки разжались сами. Тога выскользнула из его объятий, подхватила туфельки.       – В следующий раз!.. Малыш Изуку, я разучу еще песен! И не забудь фотки!       Картонные квадратики лежали рассыпанными по лакированной крышке рояля. Беглянка же подскочила к окну; в ее пальцах сверкнула ампула – золото солнца, стеклянная красота и алейшая капля. Взгляды влюбленных встретились в последний раз, а через мгновение белое платье, волшебство волос и янтарный взгляд исчезли. Всполох ослепительно-осеннего каштана – и из кокона снежных оборок, словно бабочка, появилась начинающая героиня Уравити в своем черном боди. Ее пальцы полыхнули розовым светом. До слуха Мидории запоздало дошел звон стекла. А через мгновение дверь в комнату рухнула, и юноша почувствовал на себе стирающий причуды взгляд учителя Айзавы.       – Мидория-кун! – коротко бросил мужчина.       За ним ворвались Сущий Мик и Кровавый Король. Миг, и герои оцепили помещение: один остался у двери, другой метнулся вдоль стен, оперативно подмечая улики, могущие навести на след. Айзава уже глядел из разбитого окна, высматривая беглянку – но молодой человек знал, что та уже скрылась.       – Она не уйдет далеко, – выдохнул учитель. – По нашим расчетам, кровь Урараки у нее скоро закончится. – Мужчина посмотрел на Мидорию: – Погоню вести в состоянии?       Суровые, алые глаза пронзили парня насквозь, и тот подтянулся, расправил плечи:       – Так точно! – Голос все-таки дал петуха.       – Тогда вперед. Мик, Кан, за дело: найти Шинсо-куна! И вызвать сюда Цукаучи, пусть разбирается с этим! – Айзава махнул рукой в сторону фотографий.       Выскочив в коридор вслед за профессиональными героями, Мидория глубоко вздохнул. Ароматный утренний воздух, пропитывавший заброшенное здание волнами сквозняка, обогрел ему сердце. Придал новых сил. Его губы горели – и, стиснув зубы, молодой человек ринулся вниз по лестнице. В нагрудном кармане у него мялся квадратик из «Поляроида».