Фантасмагория

      Завиток гладил по волосам, разбрасывая по лицу; он сидел, свесив ноги с крыши, подёргивал одной и перекручивал веревочку под свитером. Она кололась и больно впивалась в кожу, грубая, шершавая. В запертых в спальне ночах он вскакивал — мерещилось, что та его душит.       Сейчас — оглушающая ярость, что раздирает в кровь горло; оно теперь принимает только табак, не реже раза в час. Он откинулся назад, коленями подогнав себя к краю. Амулет, скребнув, упал на плечо. Стылый ельник в зиме, у самого носа.       Она — из ниоткуда, выгнав всё: и лесок, и злобу, и кашель — легла к нему на грудь, как кошка, прижимаясь к сердцу.       — Стучит? — спросил он, слизнув ухмылку с губ, и крепко затянулся.       Её щека, как бочок утюга, прожигала до рёбер сквозь свитер. Она хрипло задышала. Слепой снова пустил дым бежать по себе. Она подтянула себя ближе, ни единой клеточкой не отстраняясь — зверёк, жмущийся к прутьям клетки. За ней — что-то хуже.       Её пальцы залезли под воротник, стягивая. Уткнувшись носом в шею — Слепой отвернулся — оставила ладонь на открывшейся коже. Короткие, приглушенные вздохи, плавящаяся щека слева; согнанный, забытый ельник под правым плечом; пальцы что-то выводили на плече.       Обвела контур несколько раз, выжидающе подвинулась, боднув носом щёку.       Много «М». Он слабо кивнул, стушив бычок о крышу.       Её кудри трепыхались, застилая его лицо талой морской пеной. Она собрала их, подбирая под себя. Пальцы заскользили, выводя следующие буквы, всё реже замирая для него.       МНЕ НАС ЖАЛЬ       Впервые ощутил так остро, что хочет отскоблить себя щёткой и мылом. Наотмашь тряхнул левой рукой, выпустив из пальцев окурок, и перекатился от края крыши. Он оправил растянувшийся свитер.       Всё. Её больше не было. Как и ельника в зиме. Как и звуков. И Мира, и шума, и жизни.       …И летел в лицо снег, набивая ворот, обливая всего горячим потом, согревая быстрее, чем абсентом и чаем, и её рука сплетала их пальцы, сварив намертво обжигающей хваткой, и её волосы выбились из косы, слетела волной фата, разбившись о кручи, и он путался в сугробе из валунов её платья и замёрзшей воды, и бился навзничь о скалы воющих, отпевающих панихиду ветров, а те смолкали без торжества, отнюдь не прощаясь, он бежал им навстречу за ней, за её жёлтой бугристой спиной, что ни кресты, ни морозы и тронуть не смели, и она всегда впереди, всегда в белом…       И счастья.       Он раскрошил в кулаке шишку, срывая верёвку, выбрасывая всё с крыши. Она бросилась ему на шею, прижимаясь к затылку, бесконечно целуя, разглаживая скрипящие волосы. Отчаянно сжимая его плечи, с мольбой усаживая подле себя.       Она перемазала все его стены в нестираемые белила. Она пыталась заковать его в свой мёртвый ельник, что уже тронул землю и зарылся в гниющую листву. Она заходила в его Дом, как в свой, обросший липой, погрязший в заскорузлой пыли, костях, крестах.       Ни мороз, ни ветер, ни то, что за клеткой. Немыслимо. Неестественно.       Пыталась выкрасить всё в этот цвет. Мерзко. До дрожи.       Она уже была на портрете, а значит, он её впустил. Бросая спичку в заледеневший лес, она, трясясь, выводила на приоткрывшейся шее горячее «простипростипрости».