"Очередная"

       Они встречаются посреди оживленной улицы случайно, если, конечно, это можно назвать случайностью…

***

      Люди снуют в разные стороны, сталкиваются или ловко лавируют между прохожими, им нет дела до незнакомцев. Все спешат воспользоваться обеденным перерывом по назначению. Гермиона Грейнджер не исключение. Когда в потоке офисников мелькает копна черных кудрявых волос, она не придаёт этому значения. Осознанно. А шаг совсем немного замедляется, словно молодая женщина на ходу раздумывает, в каком именно заведении отобедать. Кто-то, пойманный врасплох даже незначительным промедлением, задевает её плече. Может Грейнджер и возмутилась произошедшим, если бы в этот момент не коснулась взглядом глубокой черноты до боли знакомых глаз. Или сначала был взгляд и потому произошло столкновение? Возможность подумать над этим предоставится позже. А пока — удивленный тихий вдох, распахнутые в ужасе глаза, сумасшедшее сердцебиение и очередной толчок в плече. Гермиона хмурится и стискивает зубы, злясь на себя за собственную реакцию. Она напряженно смотрит вперёд, молясь, чтобы увиденное оказалось лишь игрой воображения. Ни чёрных кудрей, ни пронизывающих душу омутов. Всего одно «показалось» на мгновение выбивает почву из-под ног, а мысли, напротив, заполняются услужливо подброшенными воспоминаниями. В памяти прокручивается последняя встреча, последний разговор, последнее прикосновение десятилетней давности. — Ты ещё так молода, перед тобою открыт весь мир, моя милая Гермиона… — Мне не нужен весь этот мир без тебя, Белла, — выпускница Хогвартса настроена решительно. — Гермиона, — брюнетка касается щеки юной волшебницы прохладными пальцами, нежно обводит скулу, — твой потенциал слишком велик, чтобы зарывать его. Сейчас тебе кажется, что ты поступаешь правильно, желая остаться… Ты же мечтала изменить мир возглавив министерство магии и я искренне верю, что это в твоих силах. Более того, только благодаря тебе я снова обрела надежду на лучшее будущее. Ты заставила меня поверить, что этот сломанный мир ещё возможно починить. Я не хочу, чтобы однажды, ты пожалела о том, что не попыталась, оставшись здесь со мной… — Мы можем попытаться вместе, Белла, — произносит грифиндорка надломившимся голосом, — мы можем изменить систему образования, можем начать с этой школы. — Нет, мой львёнок… — женщина отнимвет руку от юного лица и отходит назад, с заминкой, но с чёткой решительностью на лице. — С этого момента наши пути должны разойтись.       Так и происходит вопреки истинным желаниям обеих. Гермиона Грейнджер была готова отказаться от всех правил, скорректировать годами вынашиваемый план на будущее ради любимой женщины. Беллатрикс же, со своим отсутствием последовательности, обилием спонтанности и неизменной тягой к нарушению правил решает поступить правильно. Не для себя. Для своей, теперь уже бывшей студентки. Разве имеет она право тормозить её? Разве может позволить ей отказаться от мечты ради …чего? Работы в школе, однотипных будней? Нет, она просто не может так поступить. И потому должна отпустить.       Перед глазами рисуется образ профессора Блэк, навечно отпечатанный на каждом витке подсознания. Мягкие шелковистые кудри, в которые было приятно зарываться пальцами; резко контрастирующие с бледностью лица чёрные линии бровей, такие же ресницы густые и длинные; манящие полные губы залитые цветом спелой вишни, что дарили, пусть и редкие, но незабываемые поцелуи… Если в юношестве Гермиона не могла урвать нечто большее, чем жаркие поцелуи и объятия, то сейчас она взяла бы всё. Она брала, но не так и не тех. Все запреты и причины ожидания остались в прошлом. Как сама Беллатриса. И ночи рыданий по ней. На замену ей пришли усердное обучение, а впоследствии — работа, потерявшей смысл мечты. А так же выходные, что Грейнджер проводила в маггловских барах, цепляя то одну, то другую не ту. Со временем одноразовые встречи стали происходить всё реже и на первый план выступили дела министерства. Больше дела — меньше чувств и мыслей.       Молодая женщина качает головой, силясь прогнать образы, воспоминания. Подобные наплывы происходили слишком часто в первый год после окончания школы, но их количество всё сокращалось, а последний раз и вовсе случился более полутора лет назад, когда незнакомка в баре оказалась чертовски похожей на Беллатрикс. В тот вечер Гермиона едва не возненавидела всех существующих в мире брюнеток. Всех, кроме одной. Она и рада ненавидеть, так, наверное, гораздо проще, но ненависть никак не занимала специально отведенное для неё место. Грусть, сожаление, обида и злость — да и что-то ещё, отчего она так отчаянно стремится избавится. «Лучше бы ты была одной из многих» Горестный смешок застревает комом в горле, когда тёмная фигура снова попадает в поле зрения. Женщина чертыхается, собираясь послать к чертям обед. Несмотря на пропущенный завтрак аппетита совершенно нет. Или же она отключилась от потребностей собственного тела. Когда же мелкие кудри в очередной раз мозолят взор, терпению приходит конец. Возмущенные: «Осторожнее!», «Смотри, куда прешь!», «Слепая сука!» и ряд других отнюдь не лестных высказываний обрушиваются на взбешенную шатенку. Ей нет до них никакого дела, плевать, чей костюм она испортила, выбивая из чьих-то рук стакан с кофе, все равно, кому наступила на ногу и кого толкнула. Смоляная грива все ещё в пределах видимости, будто убегает, пытаясь затеряться в толпе. Шаг ускоряется, а каблук громко стучит о тротуарную плитку. Наконец нагнав темноволосую женщину, Гермиона хватает её за руку и резко разворачивает к себе.       Чёрные глаза. Нет, не чёрные, а цвета кофе, остатков бодрящего напитка, чей цвет затемнен осевшей на дно чашки гущей. При свете дня, когда солнце жаждет осветить все, чего касается, а облака ему не мешают, цвет глаз Беллатрикс не такой темный.       Преследуя, казалось, наваждение, будущая министр магии слепо движима по мотивам вспышки злости, не зная, чего хочет в итоге. Убедиться, что ошиблась? Скорее на это и была надежда, но мысли от вероятной правдивости увиденного в голове не созревают. Сейчас. Однажды повзрослевшая Гермиона долго размышляла, что скажет при встрече, если такова состоится, она прокручивала этот возможный диалог целую вечность: сначала были мольбы, потом — вопросы, а после — поток обвинений. Ни одному из сценариев не довелось сбыться. Больше они не встречались, осознанно или нет, избегая друг друга. А что теперь? Достаточно ли времени прошло?        Удивленная, пойманная неожиданностью своим неверием, Беллатрикс смотрит с испугом. Гримаса искажает лицо на доли секунды, быстро преображаясь. Пораженная произошедшим она немо размыкает губы.       Светлый карий напряженно бегает по лицу напротив. Растерянная Грейнджер вся дрожит, уцепившись за тонкое запястье другой женщины. Её губы подрагивают, а горло сдавливают переполняющие чувства. Все ощущения в теле вспыхивают слишком ярко: горький мятный запах профессора взрывает обоняние настолько, что фантомный привкус щиплет кончик языка; слух терзает шум улицы, обилие разговоров сливаются в нестерпимый гул; давит бельё, юбка будто окольцовывет ноги чуть выше колер, а направленная в неё блузка, что прежде свободно сидела, сковывает, ткань раздражает кожу, жжется. Невыносимо. — Аппарируй, — надрывный шепот ничуть не помогает опешившей женщине ускорить понимание происходящего. Видимо, в силу состояния, она делает то, что ей велят. Все происходит быстро. Слишком быстро, чтобы думать. Резкий выдох, жадный вдох. Только голодно ухватив воздух шатенка понимает, что не только замерла, но и затаила дыхание. Она бы и рада отдышаться, только с очередным глотком кислорода, словно задыхается: запястие сжимает в кольцо прохладными пальцами, а звук аппарации, что схож со звуком перенапряжения в электричестве — треск и вибрация — переворачивает нутро. Ощущение перемещения знакомо, но забыто, что вызывает лёгкое головокружение и терпимый приступ тошноты. — Белла, — бормочет молодая женщина. Произнесённое имя несёт в себе изобилие ощущений и эмоций, но баланс возвращается. Стало гораздо тише и поэтому совсем немного спокойнее, как будто для облегчения в случившемся необходимо оказаться наедине. Или для того, чтобы окончательно свихнуться. Обе замолкают, смотрят друг на друга, вспоминая, привыкая по новой к нахождению рядом. Им есть что сказать, а с чего начать и стоит ли? Когда-то молчание было наполнено цютом и комфортом, а сейчас, спустя столько лет, в нем кажется ничего нет. Они молчат создавая разную тишину, отдельную друг от друга. Звучат имена и их вибрации отдаются эхом от стен просторной обеденной комнаты в Блэк-Меноре. В центре все тот же длинный широкий стол, высеченный из мрамора. Холодно и пусто. Все тепло сосредоточено вокруг новоиспеченных гостей, чей визит не был запланирован, в их дыхании, излишне крепком сжатии рук, пульсирующей в венах крови.       Ступор не может длиться вечно. В любом случае наступает момент просветления. Да, не одновременно, но его час приходит. В этой ситуации первой приходит в себя Беллатрикс. Пусть и колеблется между вопросами и действиями. Гермиона не многим уступает и возвращается в реальность сразу же, как только замечает проблески мыслей в глазах напротив. — Как жаль, что ты не одна из многих, — мелодия голоса облачается в вуаль горечи и печали. Выражение не предназначено кому-то, оно просто срывается, как лист с дерева, ни для кого. Что, если уравнять счеты? Клин — клином… Финальную часть мысли завершает голос, что даже спустя десять лет остаётся нервирующе родным. Кажется, что он стал чуточку ниже. — Черт, что я делаю… Нужно вернуться, — Беллатрикс паникует, неготовая к разговору, неготовая ко всему, что уже происходит. Пространство заряжается, приближением аппарации, магия ощущается вокруг. В голове Гермионы же всплывает колющее «наши пути должны разойтись». Только не опять. Она слишком возбуждена, хотя сейчас от всплеска эмоций чувствует себя выжатой. На мгновение, после чего прежний гнев заряжает её. — Не смей, — резким движением молодая женщина накрывает ладонью рот профессора. Пальцы крепко вжимаются в челюсть, сдавливают. А взгляд колючий и решительный как никогда прежде. «Не снова. Не сейчас» Горячная мысль звучит лишь в дыхании, что обжигает алые губы. Резко. Прерывисто. Жарко.       Тело дрожит в напряжении от невысказанного, от прочувствованного. Грудную клетку спирает от тяжести всплесков подсознания, вопящих «не стоит». Горло сжимается от равных в сражении отрицания и желания. А если точнее — жажды. Некий необъяснимый порыв похожий на голод, неутолимый годами. Основой в этой сумятице эмоций остаётся злое раздражение. Его невероятно много. Оно сильно и пусть. Это лучше, чем ронять сердце в пятки, встречая лица, что напоминают о прошлом. — Гермиона, — звук ударяется о сухую холодную ладонь, — что ты делаешь? Женщина сбита с толку, в голове, как на зло, не генерируются мысли на этот счёт. Блэк, вдруг обессилив, прикрывает глаза. Пальцы, что находились на бледной щеке, перемещаются на контур губ. Гермиона жарко выдыхает. Рот Беллатрикс обманчиво покорно раскрывается. Несколько поступательных движений и Блэк сдаётся. Или Грейнджер, когда стонет от влажности и принятия чужим ртом. Лёгкое покусывание, неуверенное скольжение языка. «Ты станешь одной из многих…» Податливость Беллатрикс пленит, опьяняет властью и вот уже два пальца двигаются между чувственных губ. Лицо брюнетки отображает множество чувств, все они сливаются во что-то нечитаемое для Гермионы. А может, она просто не хочет понимать. Если раньше она улавливала мельчайшие изменения в эмоциях и состояниях любимого профессора, то сегодня её намерение — заменить давние воспоминания новыми. В них нет места деталям и причинам. Пальцы сменяются губами. Поцелуй горячий, но пустой, болезненный, ведь укусы слишком часты и сильны. Это и поцелуем то сложно назвать. Разрыв прежних мечтаний о когда-то желанной сердцем близости в стремлении обезличить важность старой истории любви, которая оборвалась так и не начавшись, но истерзала юное сердце полное надежд. Прежней Гермионы, к которой все привыкли давно нет.       Пока укус за укусом обрушивается на порядком припухшие губы, сильные руки бесцеремонно облапывают стройное, казалось бы хрупкое тело. Ткань платья сковавшего его беспорядочно тянут и сжимают, шнуровки корсета только сильнее стягиваются затрудняя дыхание. Блэк тяжело дышит и стонет подставляя своё тело, а стоит ей потянуться в ответном касании, как её грубо обрывают, отчего ярость поцелуя возрастает. Шатенка идёт в наступление, уверенно подталкивая «очередную» к столу и когда женщина упирается в него бедрами, терзание губ прекращается. За ним следует толчок в плечи. Мгновение и спина вжимвется в прохладную поверхность стола. — Ты все ещё ходишь в этих платьях, — рычит Грейнджер, путаясь в подоле. Ногти царарают кожу через ткань, нетерпеливо задирая её, обнажая бедра, сжимая и вместе с тем подаваясь навстречу. Стоны обеих заполняют комнату. Неопределённый скулеж Беллатрикс, глухое рычание Грейнджер. Последняя отчаянно вжимается бедрами, заведенная, но не чувствующая желания. Когда бледные руки вновь тянутся к шее, она позволяет им обвить её и даже притянуть, но лишь для того, что снова искусать чужие губы. Не любить, но вылюбить, оставить следы, как напоминание о конце. Участь губ перенимают скулы, подбородок, шея и плечи. Изредка горячий язык преступно коротко скользит по ямкам у улючиц, подбираясь ко все ещё зажатой корсетом груди. В какой-то момент путы слабнут. Если спросить о том, кто причастен к этому, ни одна из женщин не сможет дать ответа: слишком поглащенные, разделяющие безумие на двоих двоих. Грубая кожа с треклятыми шнуровками отбрасывается в сторону, даря одной желанный кислород, а с ним и ощущение рук на чувствительной коже груди, другой — возможность брать «положенное», «предназначенное». Бледные пальцы обеих рук зарываются в каштановые волосы. Причёска на которую уходило по меньшей мере около получаса в считанные секунды портится, давая свободу диким локонам. Они рассыпаются по молочной коже Беллатрикс, скрывая остроту ключиц и верхнюю часть грудной клетки. Гермиона горячо дишит, притянутая к небольшим полным грудям. Её язык скользит по ложбинке между ними. Губы и язык поочерёдно сталкиваются с грудьми, болезненно касаются сосков, срывая обрывистые стоны. Тело под молодой женщиной горит и извиввется, бедра инстинктивно подаются вперёд, в желании необходимого давления. И оно предоставляется, когда рука Грейнджер протискивается между телами и накрывает возбужденную плоть через пропитанную влагой ткань белья. Грубое прикосновение отзывается дрожью в телах обеих. Прерывистый вздох срывается с губ Гермионы, а пальцы прижимаются к пульсирующему центру желания другой женщины. Заданный ритм совсем скоро заставляет брюнетку содрогнуться в оргазме. Только этого недостаточно. Взято так мало, когда необходимо все, без остатка. Поэтому ладонь оказывается в трусах, а пальцы без промедления проникают в дрожащую влажность. Профессор кричит едва не теряя зрение от остроты ощущений. Скорость возобновляется. Движения резки и грубы, но так и должно быть. Только так. Как с остальными: взять, опустошить и забыть. Никаких чувств, лишь желание восполнить пустые уголки души. Задуманное грозит сорваться. Беллатрикс, отуманенная, ослабевшая беспорядочно прикасается к молодой женщине. Прикосновения слишком разнятся с грубостью, которой ее одаривают щедро и бескомпромиссно. Мягкие слабые касания пропитаны насквозь нежностью и желанием отдавать, благодарить. По плечам расползается тепло, а не жар. Оно распространяется по спине и груди, норовя затронуть каждую частицу тела. Гермиона тает, хоть надеялась замерзнуть. Кружева инея на сердце трескаются и начинают растекаться. Непозволительно. Опасно. Слишком страшно. Женщина отчаянно впивается в истерзанные губы поцелуем. Не кусает, но душит. А движения руки под бельем безжалостно сильны, заставляют профессора потерять себя, отчего руки падают на стол. С каждым толчком внутри пальцы сжимает все сильнее и чаще. Губы неустанно ловят каждый стон. Возобновляются укусы, преукрашая звучание Блэк жалобным скулежем до тех пор, пока дыхание не застряет в горле. Грейнджер ловит каждый импульс в сотрясающемся теле. — Гермиона, — хриплый выдох опаляет губы. Жадное дыхание обрывается немым криком: пальцы внутри вытесняют рассудок несколькими резкими толчками прежде, чем выскользнуть. — Боже…        Глаза грифиндорки зажмурены, чтобы не впечатать в памяти ненужный образ. Довольно звучания, к которому можно дорисовать любое изображение, если бы не руки, что обнимают болезненно трепетно…