Последний танец

      Юнги сидел на полу, опираясь спиной об стену, согнув колени перед собой. Рука сжимает мобильный телефон до хруста в корпусе; до крови из собственных пальцев, чтобы пластик в крошево. Станцуй для меня.       Он не знал. Не хотел.       В груди — червоточина, тянущая тупая боль. Зияющея дыра с ошметками гнилого сердца. Словно нутро разрешетило дробью, чтобы органы в кровавое месиво. Тошнотворно больно. — Я..       Слова застревают в горле, раздирают трахею осознанием. Дышать тяжело, через нос терпимо. Гудки в тишине — пулеметная очередь. Если любишь меня, танцуй.       Ведь сам же хотел. Мысль, как маленькая назойливая муха, бьётся о стенки черепной коробки. Тревога скапливается в груди и рвётся наружу панической атакой. — Я не хотел, – на выдохе. Он ничего не видит от переполненных глаз слез, дрожащей рукой размазывает их по лицу. Юнги трясет. Сильно.       Он смотрит на него, не позволяет себе отвести взгляд, и видит лишь счастливую улыбку на заставшем лице. Видит правду — о таком не шутят — торчащие наружу кости и согнутые руки-крылья. — Я тоже ты люблю. Оператор на другой конце провода наконец отвечает: — Полиция слушает. Что у вас случилось?       Юнги молчит. Осколки его души вместе со стеклом валяются вокруг. Слов нет. Сил тоже.       Рука отпускает телефон. Вторая нащупывает самый острый кусок.

***

      У Чимина линия позвонков на не скрытой блузой спине — магнит, притягивающий взгляд Мин Юнги сантиметр за сантиметром.       Парень юлой у зеркала крутится, выдаёт свое беспокойство закушенной губой и тем, как часто разглаживает несуществующие складки на шёлковой ткани.       Очерченная талия, марианская впадина острых ключиц и бусины позвонков — слишком.       Перламутровая ткань переливается серебряным блеском, россыпь жемчуга на груди отражает тусклый свет в пустом зале — слишком. Это все слишком для Юнги.       Он наблюдает за ним с другого конца комнаты, выжигает его образ на сетчатке глаз, глотает скопившуюся слюну вместе с сожалением.       В танцевальной студии, снятой им на одну ночь темно, только тусклый свет луны из панорамного окна и их шумные дыхания переплетаются между собой нарушая тишину.       Макне в отражении зеркала видится ему божеством — красивым, недосягаемым. Почти совершенством.       Юнги хмыкает в стакан с виски. Черт с два.       Стоило взглянуть на него, и он в шаге от того чтобы растечься бесформенной лужей возле его ног, потому что такого с ним никогда не было — никогда не было настолько хорошо, что сердце в эпилептическом припадке заходится и мечется по грудине в бешеном ритме, разрывая себе путь наружу. Ближе к нему. Чимину.       В висках стучало от раздражения. Клокочущего. Всепоглощаюшего. К нему. К себе.       Пак Чимин был идеальным — идеальным мальчиком из идеальной семьи, с любящими и поддерживающими родителями, талантом и золотой ложкой в зубах.       И это злило настолько, что хотелось до хруста в крестцовых позвонках вжать его в себя, оставить кровавые полумесяцы на бледной коже. Осквернить. Чтобы как у всех. Как у него самого.       Юнги нестерпимо сильно хотел видеть, как маска слетит со смазливой мордашки и дерьмо нескончаемым потоком польётся наружу.       Это было не просто желание, гребаная потребность — видеть как принцесса сломается, видеть как Чимин, помимо него самого, будет разрушать свою жизнь. А Мин с садистким удовольствием посмотрит на это в первом ряду. — Что-то не так? – голос у Юнги тихий и спокойный, ласкающий, чтобы не спугнуть. Только на дне зрачков виднеется нечто пугающее. — Я.. – заикается. Пальцы комкают ткань, но парень вовремя одергивает себя. — Зачем мы здесь? — Тебе не нравится? – с усмешкой. — Ты хотел свидание. Так вот оно.       Чимин поджимает пухлые губы, неуютно ведёт плечом и выдыхает. Призраки прошлого дают о себе знать и находится здесь с каждой секундой становится все невыносимее.       Он мышечной памятью ощущает воспоминания, смотрит на свое отражение и видит совсем не себя — другого, счастливого и здорового. Кажется, даже слышит музыку и ритмичное постукивание маятника для лучшей концентрации; восторженные голоса друзей и родителей по видеосвязи с гордостью наблюдающих за ним – без боли во взгляде.       Чимин пытается сопротивляться самому себе. Все мысли смешались, запутались в его голове — картинки перед ним мутные, расплывчатые — ничего не разобрать.       Зато дыхание Юнги-хена обжигает затылок. Близость с ним пленительна, граничит с болезненной потребностью, но настолько сладка, что он сдается. Правда. Он хотел этого. Юнги старался. Пару часов. Всего один вечер.       Улыбается, натянуто и совсем не естественно. Накидывает сверху белый пиджак подаренный Мином — так то лучше. — Нет, – горячий шепот останавливает его. Чимин вздрагивает, чувствует как спину обжигает тяжелым дыханием.       Он втягивает носом воздух — запах одеколона ночной прохладой бьет по рецепторам, мурашками пробегает по его коже. Неосознанно делает шаг назад, ближе, чтобы почувствовать больше.       Пиджак скользит по спине, бесформенной кучей падая на пол, чтобы дать возможность большой теплой ладони оказаться на талии. — Повернись.       Чужой голос хриплый и до дрожи возбуждающий. Такой, от которого у Пака крышу рвет. Он ломается под его властью, готовый встать на колени и заходится в сладком молении. — Хороший мальчик, – горячо выдыхает хен в его ушную раковину, распространяя по телу раскаленную магму жара вперемешку со смущением, когда Чимин подчиняется.       Мин проходится подушечками пальцев снизу вверх по груди, задерживаясь у кромки ремня, дразняще задевает пуговицы на блузе и останавливается у шрама на неприкрытых ключицах. — Откуда он? — Остеопороз, – шепотом на выдохе.       Юнги улавливает в затуманенных глазах стыдливое смущение — макне прячет его под веером ресниц, ровно как и покрасневшие щёки под серебряными волосами. Прелесть. Хрупкая невинность. Безупречная актёрская игра. Скольких ты одурачил этим? Скольких свёл с ума?       Мин проглатывает раздражение вместе с возбуждением. От мысли что принцесса стоял на коленях перед другим ублюдком, облизывал свои огромные сладкие губы и смотрел с вызывающим обожанием на кого-то кроме него, он почти блеванул.       Поддавшись порыву, больно схватил парня за воздушные, уложенные волосы и властно приподнял его голову. Оттянул до треска волосиных луковиц.       Мальчик-сладкая-вата прикусил губу, одарив его ванильной покорностью на кончиках длинных ресниц и Юнги почти поддался. — Я… — Любишь меня, — ухмыляясь, перебил его Юнги. — Не может быть иначе. Только вот.. мне нужны доказательства. — Что мне сделать, чтобы ты поверил? — Станцуй для меня.       Вот сейчас. Ободок маски должен был треснуть, розовые очки разбиться, чтобы стеклом впиться в радужку и ручьем крови стечь по прекрасному лицу. Давайдавайдавайдавайдавайдавайыдавай — Давай же… — перешел на шепот, пока руки начали трястись от окатившего его нетерпения. — Если ты действительно меня любишь, это не составит для тебя никаких проблем.       Поддался вперёд, зрачки расширились в садистком приступе предвкушения. Моли. Рыдай. Скули. Проси. Умоляй. — Я не могу, – выдавливает из себя макне, прижатый к зеркалу. Чувствует как напрягаются чужие мышцы, а руки отпускают волосы. — Я правда не могу, хен. – Да ну, – недоверчиво вскидывает бровь Мин, продолжая вдавливать парня своим телом. Сильно. Не оставляя путей отступления. — Почему же один из лучших танцоров Южной Кореи не может показаться мне танец? — Ответь мне, Чимин. Почему ты не можешь станцевать для меня? – нежно, почти ласкающе выдыхает он. Подцепляет его подбородок, стискивая в пальцах достаточно ощутимо. Завтра останутся следы.       Юнги, не дожидаясь ответа, сместил руку с подбородка на шею, провел по выпирающему кадыку и подавив желание стиснуть до удовлетворительного хруста, скользнул под вырез рубашки. — Что ты.. — Станцуй для меня, малыш – рычит он, находя сосок и оттягивая его. Чимин болезненно сладко стонет, выгибаяюсь ближе.       Юнги довольно усмехается, отпуская зажатую кожу и мягко кладет на нее свою огромную, горячую ладонь, невесомо поглаживая эрогенную зону, второй рукой впиваясь в мягкое бедро. — Покажи мне как ты любишь меня, — гортанно стонет в унисон со своим мальчиком, раздувая ментальное кострище его возбуждения и перемещается на внутреннюю часть бедра. Ребром ладони ощущая набухающую ширинку брюк.       Мысленно выругивается, закусывает губу до кровоподтеков, сдерживаясь, чтобы не нагнуть его прямо сейчас. — Пожалуйста.. Пожалуйста, Юнги. Я станцую. Вот оно.

***

      Он должен был быть доволен, но уже на первой минуте танца мерзкое ощущение неправильности происходящего растеклось по брюшной полости. Совесть ощутимо покалывала кончики пальцев в унисон с настойчивым чувством вины.       Юнги хотел просто опустить его с небес на землю, поставить на место, а в итоге Чимин выглядел так, будто вот вот грохнется в обморок. Мерзость.       Изнеженный в декоративных условиях, любовно созданными его родителями, оберегаемый и всеми любимый. Не такой как Юнги. — Так ты..       Не успел договорить, Пак сделал первый выпад и разбежавшись прыгнул. Он удовлетворено откинулся на спинку, силясь унять нарастающий тремор в кисти, уперся взглядом в макне.

***

      Прежде чем Пак понял что произошло, мир вокруг него содрогнулся.       Не успев осознать что падает, он инстинктивно выставил руку вперёд — пальцы сломались в такт музыке, льющийся из колонок. Он стиснул челюсть, кажется прикусил язык, когда левую сторону обдало огнём — тело встретилось с полом.       Чимин поднимает полный нежности взгляд вместе с собственным телом, не позволяет разорвать зрительный контакт.       Песня, которую он посвятил им стала для него личным похоронным маршем. Юнги ждёт продолжения, затаив дыхание. Вот так. Смотри на меня. Впитывай мой образ. Наслаждайся.       Он улыбается уголком губ, насильственно наслаждаясь этими мыслями. Парень встаёт опираясь на одну ногу — левая сторона тела варилась в адском котле, кости крошились, впиваясь осколками в мясо. Рука на пульсе. Остаётся дышать. Они выдыхают оба. Синхронно.       Чимин обнимает себя руками за плечи, ещё чуть чуть, и ощутит кожей его губы у себя на шее — сладкую удавку. Ведёт здоровой ладонью по телу, еле касаясь спускается ниже, прямо туда где сердце таранит грудную клетку, а затем делает кульбит, каждым движением залезает глубже под минову кожу, вытесняет собой кислород.       Кровь скапливается в горле. Булькает. Чимин представляет собой трагедию, драму в одном лице.       Он танцует в паре со Смертью и позволяет ей вести, отдаётся врямо в костлявые руки. В груди так сильно тянет — невыносимо. Словно ребра раскрыли костями наружу. Его личные крылья. Тошнотворная боль.       Внутри — чёрная дыра, в ушах — грохот вращающихся цилиндрами клапанов сердца, качающего кровь прямо в мозг.       Чимин трясётся. Одна рука уже не двигается, он видит как синеет кожа. Лицо расслабнено. По щекам бегут слезы, кислотой стекающие вниз. Он не чувствует физическую боль.       Чимин делает ещё фуэте, но падает. Сердце обрывается. Оно где-то у миновых ног вместе с его телом. Разбитое на куски. Кровавый фарш с примесью костного порошка.       Стены плотно обступают его панической атакой — его бывший танцевальный зал станет для него склепом.       Чимин смотрит хену в глаза. Приходится приподнять голову от чего шейные позвонки хрустят. Кровь струёй спускается ниже, стекает по подбородку, к шее, скапливается комом в горле. Он дрожит, лихорадочно трясётся от вида терпеливо ожидающего развязки Юнги.       Поднимается вновь. Босыми ступнями на окровавленный пол. Трещины на костях разрастаются. Вот теперь конец близко — то, что должно произойти. То, чего ты так желал. В своих мечтах. Больных фантазиях.                    Он знал. Догадывался.       Не глупый. Чимин видел это в его глазах, холодные огни и пренебрежение посыпанное щедрой порцией наигранной нежности, лицемерной любви.       Знал и наслаждался. Тещил себя мыслю о любви, чистой и невинной, такой какой у них с Юнги никогда не будет. Вдохнул. В последний раз.       Все, что было до этого, ребячество. Игра подходит к своему логическому завершению.              Комната пропиталась запахом ванили от его духов, мятной жвачки на двоих и крови. Мальчик сахарная вата готовится к последнему балетному прыжку в своей жизни.        Сидящий напротив Юнги одной лишь ленивой улыбкой одаривает напоследок.       Чимин резким движением разворачивается, доламывает суставы, вскидывает руки вверх и обжигает его прощальным взглядом. Слов нет. Сил тоже. Давай, принцесса.       Рывок. Звук расколовшегося позвоночника заглушает. Юнги словно в слоумо видит как парень складывается пополам — на его белоснежном пиджаке расцветает кошмарная бордовая роза. Чимин восковой куклой раскидывает руки на полу и кашляет кровью. Хлоп. Хлоп. Хлоп.       Юнги дарит ему аплодисменты, улыбается так счастливо, что у Чимина дыхание перехватывает. Возможно это из-за кости, вонзивщецся в лёгкое. Он не знает. Знает только то, что Юнги совсем ничего не смыслит в медицинских терминах.