Givenchy.

Диджей не задаёт ритм: он сжимает мелодию в кулаке и, подобно мячу, швыряет её в стену, а она, как мячу и следует, отпрыгивает от плоской поверхности прямо в зал, а оттуда – Лёше в голову. Её можно заглушить алкоголем. И им же развязать себе язык и руки. Друзья отпустили Лёшу слишком просто – к чёрту их. Макарова касаются везде, а он даже не силится понять: его губы влажные от алкоголя или от чужой, а может и собственной, слюны? Целуй. Незнакомца в тёмно-сиреневой рубашке, увитой золотыми драконами, хочется заполучить. От него пахнет кофе с мятой – резкий контраст с запахами пота и алкоголя на фоне, а когда Лёша оказывается в его машине, улавливает всё: помимо уже знакомых Макарову нот, кожаный салон пропах грейпфрутом и кунжутом. — Что это за духи? – смеётся Леша, целуя парня под челюстью и укладывая теплую ладонь ему на колено. — Живанши. – незнакомец довольно мурлычет, заводя мотор.

***

Алексей разлипает глаза, кожей ощущая чужое дыхание себе в загривок. Он глубоко вздыхает – в нос ударяет знакомый кислый аромат духов, а взгляд цепляется за выброшенную у дверей рубашку. Макаров даже улыбается через слабую мигрень: ночь была приятной, а парень под ним – податливым и мелодичным. Лёша лениво подтягивается, подавив зевок. Он совсем не помнит лица парня, с которым спал. И, несмотря на приятные ощущения после проведенной с ним ночи, Алексею все же хотелось надеяться на то, что его партнёр окажется «чуть красивее обезьяны». Сонный, Макаров поворачивается на другой бок, встречаясь со своим «знакомым» носом к носу. «Красивый.» - промелькнуло в голове у Алексея, как только он бросил взгляд на молодого человека, лежащего подле него. Бывают ли мысли рефлекторными? Наверное нет, но эта определенно являлась таковой. Он протянул было руку, чтобы убрать с чужого лица светлые пряди, что еле касались темных густых бровей, но что-то обожгло его и заставило остановиться. Словно вокруг него был распылен ядовитый газ, что защищал его от чужих касаний и был предназначен только для самого Лёши. Он сморгнул сонную пелену и внимательней всмотрелся в чужие точеные скулы, тонкую верхнюю губу и в эту отвратительную татуировку под глазом. Рука, зависшая в паре сантиметров от очевидно крашеных, прямо как тогда, волос, словно сама собой дернулась обратно, к ее обладателю. Самые различные мысли вертелись в его голове, да с такой скоростью, что больше походили на бессвязный гул, что давил на виски с такой силой, будто на голову надели колокол и ударили в него. Его вырвет, точно вырвет. Желудок, кажется, совсем вышел из строя именно в тот момент, когда Алексей соскочил с постели, стараясь не запутаться в белье. Казалось, будто в него засунули «обезьяний кулак» и тот вот-вот выйдет наружу, но он не мог протиснуться через глотку, разбухая все больше и не давая места даже кислороду. «Наш суд – самый гуманный суд в мире.» Мерзко. Лёша паникует, хватает свои джинсы, что тряпкой валялись на полу, и пытается натянуть их на голое тело, позабыв о нижнем белье. Макаров справляется с ширинкой намного хуже, чем пьяный Кирилл прошлой ночью. Парень на кровати, к огромному несчастью Лёши, явно начинает просыпаться и полусадится на кровать именно в тот момент, когда Макаров выуживает второй носок из-под кровати. Гречкин – сонный и взъерошенный, не до конца всё осознающий – встречается с Алексеем глазами и хмурится. — Ты куда? Вопрос прозвучал так просто, но Лёша, тем не менее, не нашел, что на него ответить и глупо заикнулся: — Я... Я должен идти. На кровати, укутанный в постельное белье, Кирилл рассматривает парнишку перед собой. Чувство дежавю – сильное и при этом взявшееся из неоткуда. Он словно уже видел эти веснушки, когда-то и издалека. — Да не убегай ты. – Кирилл хохотнул, – Оставайся на завтрак, а потом я вызову тебе такси. Блять, это пиздец. Лёша чувствует, как его начинает трясти. — Не нужно. — Что? – Кирилл переспрашивает, явно не разобрав бубнеж Макарова. — Не нужно мне твое ебучее такси! Он срывается на крик, неуклюже накидывая на себя толстовку и вылетает пулей из номера, оставив Гречкина сидеть в недоумении. Убийца. Лёша спешно спускается вниз по лестнице, его сердце бешено колотится то ли от бега, то ли от пережитого. В заднем кармане джинс вибрирует телефон, и Макаров достает его дрожащими руками. В телеграмме висело одно сообщение от Славы – парня, чей день рождения они и отмечали в клубе. Слава: «Я вчера видел, как ты ушел с каким-то высоким парнем, но ты был слишком далеко, чтобы я мог тебя окликнуть. Ты в порядке?» Лёша вдохнул сквозь плотно стиснутые зубы. «Да.»

***

Кирилл тупо пялит в дверь, которую с треском захлопнули менее, чем минуту назад. — И чего он взъелся? – Гречкин фыркнул, запуская руку в волосы и чуть оттягивая их за белые пряди, – Латентный, что ли - так шугаться. Однако вспоминая, каким был этот юноша прошлой ночью – как сжимал бедра Кирилла, или как покорно прогиналась под его натиском кровать –, Гречкину кажется, что он ошибся. Спешил куда-то, опаздывал? Так мог на такси поехать – подождать две-три, ну максимум пять минут выгоднее, чем торчать на остановке. Да он бы даже позавтракать не успел! Кирилл думает, что это больше не его забота. Он получил то, что хотел: хорошую ночь. Выходя из душа, Кирилл думает, что «о Боже мой, я точно где-то видел этого парня». И это мерзкое чувство зародилось внутри него впервые. Вместе с ним пришло другое, уже хорошо знакомое: желание получить то, что его интересует. Блондин роется в своих вещах, параллельно одеваясь. Телефон находит под рубашкой экраном вниз и недовольно бурчит на самого себя за непредусмотрительность, листая список контактов пока не находит номер Макса. Макс – цепная псина, хмурый и с фантастическим талантом находить всё и всех – берет трубку спустя пару длинных гудков и глухо матерится. — В воскресный, мать твою, день. Ты время видел? — Честно? Нет. – Кирилл оглядывается в поисках настенных часов и находит лишь электронный будильник на прикроватной тумбе, показывающий 7:56. — Твою мать. – Максим шипит, – Чего тебе? — Мне бы нарыть кое-что... – Гречкина перебивают, — На пацана из твоих сторис? Кирилл не помнит, чтобы выставлял истории с «пацаном». — Не знаю. Я вчера пьяный был, вообще половины вечера не помню. Макс чем-то шуршит. Кириллу думается, что одеялом: — С веснушками такой, на ребенка похож. — Да. — Будет сделано. – воцарилось недолгое молчание, – Блять, только он реально на ребенка похож, Кир. Гречкин цокнул языком. — Открыл Америку, поздравляю. Туда несовершеннолетних не пустили бы. Слишком строго всё. — Ладно, верю. – а потом, видимо, ещё немного подумав, Максим добавляет, – Но, сука, Кирилл, если это всё таки будет ребенок... Гречкин отключается. Он, к слову, выигрывает этот полунемой спор, когда Максим заваливается к нему в личку Инстаграма в третьем часу дня со словами «окей, ему двадцать два». А потом оказывает, что двадцатидвухлетний юноша – начинающий учитель русского и литературы в местном интернате. И всё бы ничего, но когда Кирилл доходит до «А, чуть не забыл: его зовут Лёха. Макаров Алексей.», ему кажется, что воздух выбивают из лёгких. Воспоминания шестилетней давности накрывают его с головой, заставляя землю под ногами исчезнуть. Макаров Алексей. Макарова Лиза. Ма-ка-ро-вы. Он помнит Лизу. Помнит ту девчушку, которую сбил насмерть шесть лет назад, когда сел пьяным за руль. Отец смог откупиться от суда. Кирилла чуть не сожгли заживо. Ожог на левой лопатке заныл. Кирилл панически боится огня. Кирилл зажил по-другому после этого. По крайней мере он старался жить по-другому изо всех сил. Но почему-то его мозг полностью заблокировал воспоминания о том, что у убитой Лизы был старший брат, а сейчас эта встреча словно вытащила всё забытое наружу: Кирилл вспомнил как эти самые глаза, которые прошлой ночью блестели огоньками самого похабного желания, смотрели на него шесть лет назад – ненавидяще и с дикой, неописуемой болью. Наткнуться на эти живые глыбы льда теперь казалось Гречкину страшнее, чем сгореть. Но, имея на руках адрес Макарова, а в своем характере самую мерзкую привычку «сделай, а потом уже подумаем», Кирилл накидывает на себя ветровку. После того, как Гречкин-младший оказался на волосок от смерти, чувство вины шло за ним по пятам. Оно мешало радоваться новой покупке, выпивать с девушками и в принципе жить так, как всегда жил Кирилл. Мешало жить богато. Сейчас же оно сжирало его заживо, впивалось в глотку, перекрывало дыхание, глубоко ранило, а потом – оставляло Кирилла захлёбываться в собственной крови. И, стоя перед чужой дверью, ему лишь оставалось надеяться на то, что ему откроют и при этом – не пошлют. Лёша – в домашней футболке и штанах – открывает дверь и пару секунд, словно анализируя происходящее, всматривается в лицо Кирилла сверху вниз, а потом, сообразив, пытается захлопнуть дверь прямо перед носом незваного. Гречкин рефлекторно просовывает ногу, затормаживая дверь и болезненно сощурась от неприятных ощущений. — Эй, – он чуть надавливает на дверь, распахивая её и заваливаясь в помещение. Гречкин сразу узнал планировку квартиры-студии, – Что, даже не спросишь, как я тебя нашел? Лёша выглядел... ошарашенно. Он наблюдал за блондином с широко распахнутыми глазами, словно не мог поверить в то, что тому хватило наглости вот так вот завалиться в чужой дом. Гречкин, кажется, тоже осознает свою оплошность, но Макаров не даёт вставить ему свои пятьдесят копеек, отрезав сухое: — Нет. Даже неинтересно: твое положение в обществе говорит само за себя. Берешь, что захочешь, верно? А теперь выметайся. – голос Лёши был больше похож на предостерегающее шипение. Он смотрел снизу вверх, будучи ниже Кирилла на одну голову (а ведь раньше был аж на две), но его взгляд заставлял мурашки бежать по коже и выбивал все мысли, заготовленные заранее речи. — Подожди. – Кирилл беспомощно оглянулся на дверь позади себя, словно она могла ему помочь, – Я хотел... хотел извиниться. Он видит, как опадают плечи Лёши, как тот непонимающе на него смотрит и выдает самое тупое в мире «за что?» Они смотрят друг на друга в повисшей на секунду тишине. Кирилл чувствует, как пробегает искра – нет, не та, что в дешёвых романах. Здесь нужно копнуть поглубже. Между ними – понимание. «Я знаю, что ты хочешь сказать мне.» Кирилл сглатывает ком, застрявший в горле: — За всё. Лиза в гробу перевернулась. Напротив него Алексей нервно хихикает, прикрывает глаза и терет переносицу. Успокойся. Не кричи. — Ты это сейчас серьезно? – Макаров подает голос, смотрит прямо в лицо, – Кирилл, – собственное имя режет слух. Господи, почему меня зовут именно Кирилл? — Ты забрал самое дорогое, что у меня есть. – но почему-то голос Макарова звучал сухо, – Зачем ты пришел сюда? Я не поверю, что у тебя заиграла совесть: у таких ублюдков как ты нет совести. – а вот это уже было обидно, учитывая состояние Кирилла все эти долгие лета́, но Гречкин молчит. А Алексей, плотнее сжимая челюсти, порыкивает, но говорит при этом с четкой расстановкой между словами: — Так из какой такой ебаной формальности ты здесь? Кириллу нечего на это ответить. И впрямь: из какой? Какого черта он так рванул сюда, к этим веснушкам? Называл ли его по имени Макаров вчера? Знал ли вчера Кирилл его имя? — Послушай, не делай поспешных выводов, ладно? Все сейчас ина... — Какого хрена ты оправдываешься передо мной? И впрямь: какого? Почему, Кирилл? Неужели нельзя было забыть Лёшу как десятки других парней и девушек? Или как шесть лет назад? Это вендетта, милый. Дверь всё-таки спасает Кирилла: кто-то настойчиво в неё тарабанит, переводя все внимание Макарова на себя. — Черт с два. – Алексей шипит, толкает Кирилла в бок, заставляя отойти и отпирает дверь женщине за сорок. — Здравствуйте, Лариса Михайловна. – Лёша виновато улыбается и смотрит на неё исподлобья. Та вздыхает – она явно пришла сюда с не самыми лучшими намерениями, и ей самой это не по нраву. — Алеша, милый, задерживаешь плату за второй месяц. — Я знаю, я... у нас зарплату задерживают, но я ведь выплатил Вам часть, да? — Лёша. – женщина звучит устало, Гречкин выглядывает из-за макушки Макарова, – Ты хороший мальчик: я знаю это, но ты пойми, что так нельзя. Ты либо мне выплатишь в течение десяти дней, либо съезжаешь. «Хороший мальчик» не успевает ответить. — Я могу оплатить. – Кирилл произносит это вполголоса, заставляя Макарова вздрогнуть от неожиданности. — Нет, не можешь. Ларис Михайловна, я всё понял, хорошо. Деньги будут. Или хотя бы их часть. Алексей выпроваживает женщину, закрывает за ней дверь, устало опираясь об нее лбом. — Ты вчера был в клубе. В неплохом таком. – Гречкин звучит незаинтересованно. — Ага. Не за свои шиши: праздновали день рождения лучшего друга, он умолял меня прийти и заплатил за всё. А вот ты! – тут Макаров всем корпусом разворачивается к Кириллу, демонстративно и возмущенно ткнув пальцем в его сторону, – Тебе я платить за меня не разрешал! Собственная растерянность и неготовность – какое глупое упущение, Кир – заставляли блондина паниковать, и он в наваждении всплеснул руками. — Должен же я сделать хоть что-то! — Да ты издеваешься! – плавно они повысили нотки своего голоса, метая молнии друг в друга. Они оба злились. И злились на Кирилла, – Чем тебе помогут эти деньги? Или мне? Заплатив за мою аренду, ты что? Вернёшься в прошлое, не дашь нам переспать, не собьешь мою сестру? Кирилл хочет взвыть. — Нет. Мне жаль. Мне правда очень-очень жаль. Жаль, что я не в состоянии принести должные извинения, жаль, что не способен вернуться в прошлое и изменить его, но я пытаюсь изменить настоящее. — Вчера ночью ты сел за руль пьяным. Опять. Внутри Макарова что-то окончательно обрывается. Он думал об этом весь чёртов день: как он вообще мог сесть в машину с пьяным водителем, как он мог сесть в машину с Гречкиным? А если бы все пошло по кругу? Если бы они сбили: чью-то дочь, чью-то сестру? — Это был единственный раз! Кирилл не врал. К сожалению его было лишь то, что единственный раз случился у него с Лёшей. Между ними повисла звенящая тишина. Надежда на то, что сейчас произойдет что-то хорошее и удача повернется к Гречкину лицом разбилась о жесткое «выметайся».