Детское психологическое голодание

Снова зима, без неё не будет, как говорят, весны, но когда-нибудь же её не станет, нет? Где в этот момент буду я? Наверное там, где мне пророчили быть ещё до рождения – в могиле. Однако я всё же родился пускай и с детства в бегах от отца и от деда. Они, из слов матери, не хотели видеть в своём роду ещё одного мужчину, ведь он точно не сможет стать выше уже их заслуг. С одной стороны, это звучит нарцистично, но они всё видели наперёд и были в этом правы, хоть я и с малых лет шёл в противовес их убеждениям. Так я менял школы одну за одной, где-то меня принимали такого, какой я есть, а где-то уже спасал опыт странника. Всю юность я держал книгу под рукой, а голос матери в голове; в сердце не было дома, там, наверное, всё было порушено, точно разорённый город в средневековье. В детстве говорили не ходить в пургу, чтобы метель не унесла. И в этом все мы послушны были, ведь все мы живы, да? Такие вопросы часто возникали в скитании до нового убежища. Всё это закончилось, когда мама из-за огромного стресса и переработок начала сходить с ума, долго после этого она не прожила. Когда она умерла я начал так далеко зарываться внутрь себя, что порой наплыв воспоминаний – уничтожал все воспоминания прошедшего дня. Семью я второй раз повстречал на похоронах, как оказалось это была последняя встреча. После того, как священник провёл обряд, гроб начали засыпать поверх землёй. Место на кладбище было давно куплено даже для меня, точнее для дочки, не для сына. На этом не большом, но и не маленьком участке уже были похоронены мой прадед и прабабка, которые умерли где-то за десять- двенадцать лет до моего рождения, что и делало их малозначными в моём сознании. Похороны прошли на них была оставшаяся (ещё живая ) часть семьи и около двадцати каких-то необозначенных никоим образом родственников. Вскоре после этого умер отец. Не помню при каких обстоятельствах, но если не в тот же день, то на следующий после похорон матери. Странно это, ведь он не любил мать или так мне казалось, но не смог жить без неё и покончил сам с собой. На его похороны я не пришёл, но в уважение к нему, как к моему зачателю, и не справил нужду на его могилу. После этих панихид я вернулся за учёбу и студенческую жизнь в общежитии. Не помню почему я захотел стать доктором, но вроде всё из-за тех сборников, в которых любители сочинений записывали свои мини триллеры. Эти триллеры привлекали своей детальной проработкой кульминационных моментов, но в будущем уже порядком начитавшись подобного я по иному стал оценивать подобные сочинения. Так в универе я познакомился с такими же любителями не популярной литературы. Вскоре мы с ними сдружились, и каждая встреча являла огромный пласт идей, который в большинстве своём так или иначе углублялся в медицину, при этом усложняясь огромным набором используемых терминов. К сожалению, по итогам первого курса никто ещё не решился написать даже мини работу с использованием одной из этих идей. Однако я словно барахольщик сохранял эти идеи, записывая их на салфетках и после переносил в блокнот, дополняя рисунками, состоящими из штрихов тонкого карандаша. Второй курс проходил в затишье. Впрочем это не ново для мира, оно и понятно, если на первом курсе все пытались познакомиться с новым составом своего окружения, то теперь эта необходимость упала, а запал идей только разгонялся после летнего перерыва. Так закончился первый семестр и наступал второй, который навсегда отпечатался в моём сознании своей насыщенностью на удары из прошлого. Многие считают, что первые запевы птиц – это чудо, являющие собой приход весны. Ровно так же было и со мной, когда я услышал знакомые с детства голоса. В это время я прибывал в забвении, сидя на старомодном стуле в ресторане близ моего института. Голоса издавали две подруги, которых я мог уже точно распознать. Я помню их так как в процессе скитаний и автостопов я в один момент надолго, по меркам тех переездов, остался в городе, где и закончил, по-моему, девятый класс. Тогда я в спешке вместе с матерью покидал город, да и без того у нас не было лишних средств, чтобы справить мой выпускной, поэтому я просто окончил среднюю школу. В этой школе я и завёл себе друзей, конечно же временных. Эти две подруги как раз и были из моего класса. Из примечательного я помнил только как они выглядели, ни их оценок, ни поведения, ничего иного я не помнил. И вот спустя столько лет я встречаю в городе, в котором проживает семьсот тысяч человек, старые лица. Из окна ресторана они выглядели довольно странно, но и их женской красоты так же невозможно было не заметить. Чувствовался порыв прошлого, но он оттенялся так же той неизвестностью, которую я испытывал при попытке вспомнить хоть что-то о моих старых подругах. Они являли неведомую силу, с приходом которой я точно повеселел и открылся миру с широким дружеским объятием. Но мир в который раз не заметил этого и ждать ментального соприкосновения и того, что они обнаружат шестым чувством моё присутствие было глупо. Я спешился с приковавшего меня старомодного стула, оставив его у своего стола, как коня у личного стойла, и пошёл встречать удивление от моих подруг. Широкая детская улыбка закрывало другое озадаченное лицо. И всё свершилось вновь лишь только я к ним подошёл. Двое они составляли прекрасный весенний дуэт – две девушки одетые в красные платья разного стиля пошива, так они напоминали розы, одна из которых раскрыла свой бутон, а вторая в обтягивающем красном платье ещё только начинала своё мексиканское фламенко. Их причёски дополняли образ исходящий от их платьев. Я не упускал из виду их кричащий пассаж. В попытке вспомнить что-то с того вечера повсюду наплывает на разум туман, относящий меня к моему внутреннему эго, у которого я давно беру советы. Оно, точно испытывая меня, скрывает весь остаток этого дня, но в процессе размышления, глумясь, всё-таки, отрывает и показывает мне небольшой фрагмент из нашей встречи. В тот же день или другой я ходил вместе с ними, как внезапно появился он – воплощение старости и неугасаемого интереса, окованного в кандалы что следовали с ним по обок, на них он был женат уже лет как пятьдесят неменьше. Мужчина был фотографом, всячески пытаясь потакать молодым рядом с ним стояла его жена лет семидесяти пяти. Этот гражданин не мог, как комета в ночном небе, осветляющая свой пройденный путь, пролететь мимо – в нём горел профессиональный интерес. Он был очарован этими суккубами, которых я совсем недавно вёл за собой и если бы не титаническая воля, то вряд ли бы я позволил ему это; ровно такого мнения была и его жена. Она, в свою очередь, была, видимо, фанаткой чёрного цвета, чего, собственно, я никогда не мог понять, однако даже на мой молодой искушённый журналами «Vogue» взгляд, её костюм был приятен и увеличивал силу её возрастного авторитета. Он милостиво и точно мастер дела фотографировал моих подруг. Я внимал эти картины с полна, за плечами старика. Не то что гнев, но нечто этакое чувствовал в эти моменты мой внутренний я, чей порыв, я подавлял сильней, сочащейся злобы жены старика. Мы оба стояли и ждали финал ужасно странной, срамной комедии. В ожидании я совсем устал и указал, что я ожидаю спутниц и, из вежливости, дуэт старых лет в ресторане что по ту сторону Невской. Мой возглас поддержала и жена старика, видимо, желая совершенно заиметь совершенный аргумент, перед которым старику придётся порядком извиняться позже вечером. Суровый нрав и продуманная стратегия. В ресторане, как и на классических операх, был полный аншлаг. Пока я ждал свободный столик успел партию в шахматы у еврея отыграть. Партия была не сложная – шах сделал, но до мата не довёл. С течением времени мой столик был освобожден и ожидал своего царя, как верный слуга ожидает указа короля. Я много слушал женщину – жену старика – она то и дело была счастлива как только увидела двух подруг. Когда мы остались с ней наедине, она, как и любая старушка, рассказывала о своей юности, когда она вся пылала в чёрном и с лёгкостью, как затмение, скрыло бы за своей красотой этих двух, но возраст меняет всё, как снаружи, так и внутри. Быть может, она бы даже будучи такой же прекрасной, как и в юности не стала бы на пути у подружек, ведь в этом и в правду смысла нету, когда ты замужем. Раньше она играла в балете, именно тогда она и познакомилась с тем стариком-фотографом около двух лет они встречались, хотя уже спустя полгода она была согласна пойти с ним, хоть на край света, но старик тогда ещё писакой был, но так и остался с тех времён обычным графоманов без стержня в прозе, но она всё равно его любила. Он как только покончил с писательством сразу же женился на балерине и с тех пор они вместе. После замужества её выгнали с работы, она устроилась моделью и смогла бы стать суперзвездой, если бы не муж и семья. Итогом, она до сих прекрасна как фигурой, так и в выборе одежды. … На часах было порядком за ночь. В отсутствии рассудка у подруг после выпитого в ресторане было решено идти по домам, однако перед этим я созвал сей полу люд на чай. Оттуда помню я совсем не много разве что моё окровавленное тело у порога, да ножевое в животе. Порядком от меня были две подруги в красном детства моего. Всё тело приятно горит, как будто и нет от ножа совсем. Из последних сил я забираюсь обратно в квартиру и вызываю скорую. На столе в кухне стоит открытая бутылка шампанского, пачка крепких сигарет. На балкон задувает мороз, а в дали на трассе уже сверкают проблесковые маячки кареты. … За задним окном скорой кареты шёл снег и зачинался рассвет. Надо мною кружились белые халаты. Тело постепенно остывало и последние воспоминания дня растворялись вместе с образами двух подружек в красном.