День вне контекста

Уилл спускается на запах. Привлекаемый скорее перспективой поймать Ганнибала на кухне (возможно, еще не до конца укостюмированным) и сделать с ним что-нибудь неприличное, чем возможностью удовлетворить ноющий желудок. Уилл предпочитает прежде всегда утолять голод физический, чем… еще более физический. Он не уверен в смысле составленной фразы, но, топая по лестнице, совершенно уверен, что Ганнибал (пока) не владеет навыком чтения мысли. Иначе ему бы стало стыдно. Где-то на десять процентов. Ганнибала он видит со спины. Тот стоит задницей ко входу и сосредоточенно нарезает морковь. Нож монотонно стучит по доске, и Уилл замирает, наслаждаясь привычным и любимым звуком. То, что спина у Ганнибала до сих пор голая, не считая пояса и лямок фартука, и то, как перекатываются под кожей мышцы, следуя за четкими движениями рук, кажется Уиллу невероятно сексуальным. Он стоит на месте и наблюдает за кипящим на кухне действом. — Доброе утро, Уилл, — говорит Ганнибал и не оборачивается. — Тебе хорошо спалось? Уилл зевает, и это само себе является достаточно четким ответом, но он все же добавляет, переступая босыми ногами по обыкновенно чистому полу: — Нет. Мне снился чей-то труп. — Я не удивлен, — говорит Ганнибал и добавляет к моркови красный перец. — Но приношу свои соболезнования. Уилл молча пожимает плечами, хотя прекрасно понимает, что Ганнибал его не видит, но так и не продвигается дальше в кухню. Там пышет жаром, там все дымит и шипит, а посреди кулинарного Ада его личный демон стоит и нарезает перец аккуратными квадратиками правильной геометрической формы. Не демон, думает Уилл и вновь зевает. Ганнибал даже в одних пижамных штанах и фартуке напоминает ему скорее очень одомашненного Сатану. — Что ты готовишь? — интересуется он, не испытывая никакого желания двигаться и самостоятельно исследовать содержимое большой и злобно шипящей кастрюли. — По запаху напоминает… э… не знаю. Я не разбираюсь в запахах. — Это гуляш, — отвечает Ганнибал и наконец отвлекается от перца, оборачиваясь к нему. Уилл молчит и замирает на ту долю мгновения, в которую Ганнибал окидывает его неудовлетворенным взглядом. — Я бы советовал тебе одеться теплее. Или накинуть плед. Здесь достаточно прохладно для прогулок голышом. И без тапочек. — Я в трусах, — сопротивляется Уилл. — И ты тоже выглядишь не особенно одетым. — Я в тапочках, — Ганнибал кивает вниз, считая, видимо, что на этом разговор о его внешнем виде можно завершить, и, легко пожимая плечами, разворачивается обратно. — Впрочем, как знаешь. Мне будет только в радость готовить тебе бульон в случае простуды. Некоторая доля заботы. — Из кого гуляш? — Уилл бестактно меняет тему, чувствуя себя уставшим от утренних нотаций. Ганнибал оборачивается на него снова, на этот раз не всем корпусом, а только головой и немного — плечами. Торс остается прямым, перец все так же продолжает нарезаться. Иногда Уилла пугает способность чужого тела к такого рода статичной пластичности. — Он был не очень хорошим человеком, — сдержанно отвечает он и ножом проводит по доске, чтобы сбросить перец и морковь в свое булькающее варево. — И иногда насиловал маленьких мальчиков, регулярно посещавших воскресную школу. Я счел, что ты не сильно обидишься, если я использую его не самую чистую плоть в своих целях. — Ты пытаешься скормить мне педофильский гуляш с привкусом Божьего разочарования? — уточняет Уилл. — И паприки, — Ганнибал опускает в кастрюлю что-то среднее между лопаткой и половником и двигает его по кругу. Варево рычит. Уилл поднимает брови. Идея умасливания Бога ему, разумеется, нравится, но явно не настолько сильно. Он размышляет о том, сильно ли ему поможет паприка, попади он в Ад, и приходит к выводу, что вряд ли она окажется хоть сколько-то полезной. Ганнибала, размеренно ворочающего своей недо-поварешкой, это, очевидно, не волновало. — Ты собираешься завтракать? — своим вопросом он прерывает спутанные раздумья Уилла, возвращая его в реальность. — Пока ты спал, я испек круассаны. — Пока я спал, ты испек долбанные круассаны? — уточняет Уилл, хотя и не подает вида, что мысль о круассанах ему определенно нравится. — Могу ли я поинтересоваться, спишь ли ты вообще? — Временами, — сдержанно отвечает Ганнибал, все так же стоя к нему спиной. — Присаживайся. Полагаю, ты голоден. — Полагаю, — соглашается Уилл, косясь на украшающие стену часы. Половина двенадцатого. Он наконец переступает порог кухни и подходит ближе к Ганнибалу. Хочется прижаться к нему со спины, но Уилл этого не делает. Просто встает рядом, и теперь может позволить себе пялиться не только сзади. — Могу я поесть здесь? В гостиной будет… одиноко. — Здесь гуляш… пахнет, — Ганнибал останавливает движение поварешки и поворачивается к нему красивым, немного вспотевшим по вине гуляша лицом. — Но если ты настаиваешь. — Я настаиваю, — настаивает Уилл и бодает его лохматой головой в голое плечо. — Неси сюда круассаны, если они еще не остыли. — Разумеется, нет, — Ганнибал кажется немного оскорбленным тем, что Уилл посмел усомниться в идеальности приготовленного им блюда, но быстро берет себя в руки. — В холодильнике есть масло и джем. — Я знаю, — доносится в ответ. Уилл наполовину исчезает в холодильнике, занятый поисками, а когда находит нужное — на столе уже покоится блюдо с круассанами, противень почти магическим образом испаряется, а Ганнибал вновь нависает над кастрюлей. В голову Уилла закрадывается мысль о том, что, помимо всего прочего, Ганнибал, возможно, еще и обладает некими суперсилами. Он пробует круассан и стонет от восторга. Ганнибал оборачивается, и на лице у него совершенно равнодушное выражение, только в глазах сверкает что-то, отдаленно напоминающее гордость собой. Следующие десять минут на кухне царит почти полное молчание: у Уилла рот забит поздним завтраком, а Ганнибал занят, видимо, смешиванием паприки с остальными ингредиентами. Уилл задумывается было, из какой части кого-то был создан гуляш, но рвотные позывы со вкусом клубничного джема заставляют его перенести ход мыслей в другое русло. Примерно на третьем круассане Уилл замечает, что Ганнибал был прав — ему следовало одеться теплее. По телу ползут нехорошие мурашки, и он ежится. — Ты все же замерз? — спрашивает Ганнибал, и Уилл (пускай и с трудом) все же разбирает в его голосе нотки беспокойства. — Тебе следовало послушаться… — А тебе следует замолкнуть, — поучительно произносит Уилл и запихивает в рот последний кусочек круассана. Запить нечем — он забыл попросить кофе, а Ганнибал, скотина, решил не позволять ему такой роскоши, так что приходится потратить некоторые усилия на то, чтобы проглотить тесто. — Прошу прощения? — Ганнибал замирает с инопланетной поварешкой наперевес. — Мне послышалось, или ты почувствовал себя в праве грубить мне? — Иди к черту. Уилл откровенно его провоцирует. Отчасти потому, что это весело, отчасти — потому, что он наелся и сидит на кухне в одних боксерах, пока его ужасно привлекательный и немного нарушающий границы психиатр стоит с голым торсом и растрачивает силы на гуляш. Уиллу не нравится занимать в жизни Ганнибала второе место, а знание, что его опередило долбанное рагу, удовольствия не прибавляет. Ганнибал поднимает брови и замирает, уставившись на Уилла в ожидании извинения. Тот молчит и пялится тоже, не отводя взгляда. Проходит секунд десять, прежде чем Ганнибал аккуратно снимает кастрюлю с огня и переставляет на другую конфорку. Неспешно выключает плиту, нагибается, чтобы убрать доску в посудомоечную машину — все это время Уилл сидит молча, — а потом наконец распрямляется и делает шаг ему навстречу. — Ты будешь доволен, только если ждал, что я буду груб, — предупреждает Ганнибал и строго нависает над Уиллом, уперев руки в столешницу по обе стороны от него. — Потому что ничего другого ты не заслуживаешь. — Я жду, что ты будешь весьма груб, — невинно подтверждает Уилл, чувствуя, как в животе что-то приятно ворочается. — Например, что ты будешь меня душить. Или укусишь в плечо. — Это малая часть того, что я собираюсь сделать, — признается Ганнибал, не переставая смущающе вдавливать его глазами в стол. — Еще я собираюсь пару раз ударить тебя по заднице, потому что выходить в одних трусах и босиком — глупость. — Согласен, — Уилл сглатывает и переводит взгляд вниз, на скрытое фартуком. — Но я бы предпочел, чтобы половой акт происходил не на кухонном столе. В непосредственной близости от гуляша. — Считаешь, что он нас сдаст? — Ганнибал шутит редко, но обычно удачно. Настолько, что Уилл, как и сейчас, едва сдерживает смешок, чтобы не спугнуть атмосферу. — Не уверен, что он располагает должными возможностями. На этот раз от смешка с трудом спасается Ганнибал. Они преодолевают расстояние до спальни (и лестницу в том числе), никак не касаясь друг друга. Первым делом, разумеется, во избежание травм и неудобств, а еще потому, что Ганнибал не склонен сдерживать себя, и Уилл попросту опасается, что прояви он инициативу раньше — до спальни они бы скорее всего не добрались. В комнате Ганнибал отворачивается, чтобы запереть дверь (даже несмотря на то, что, не считая их двоих, в доме пусто), а потом вырастает перед Уиллом, как большой и не очень дружелюбно настроенный дуб. Уилл сглатывает во второй раз и целует его, втайне садистски радуясь тому, насколько острой может быть недельная щетина. Впрочем, Ганнибалу это никак не мешает — не разрывая поцелуй, он подхватывает Уилла за внутреннюю сторону бедер и резко опрокидывает на постель. Уилл чувствует себя немного повергнутым в шок, но больше — возбужденным. Не столько физически, сколько морально. Он в предвкушении. Ганнибал толчком заставляет его перевернуться на живот. Уилл по привычке выгибается, ожидая ласки, но вместо этого получает резкий хлопок по левой ягодице — все в лучших традициях разгневанного Ганнибала. Он не сопротивляется, но никаких звуков тоже не издает, с интересом ожидая продолжения. — Была бы под рукой веревка — я бы связал тебя, — голос Ганнибала еще ниже, чем обычно, разбавленный неожиданно легкой хрипотцой. Он медленно расплывается в голове Уилла. — Ты можешь спуститься за ней, — расслабленно замечает он, мысленно поддерживая идею со связыванием. — Это не займет много… Вместо ответа он получает очередной удар, на этот раз куда сильнее, и вздрагивает. — Я повторяю второй раз за это позднее утро, — голос раздается у самого уха, и член сам по себе приподнимается только от того, как хорошо он опаляет кожу. — Не смей хамить мне, Уилл Грэм. — Хорошо, — он — сама покорность, и не только из-за ноющей ягодицы. — Я даже не буду просить тебя ускориться и трахнуть меня быстрее. Это говорит обо мне как о вежливом человеке? — Не полностью, — Ганнибал дарит ему еще один удар, сильнее, чем оба предыдущих — Уилл морщится. — Но это определенного рода прогресс. Он наклоняется и, ложась на Уилла грудью вместе с так и не снятым фартуком, кусает его пониже лопатки. Это не больно — упругую кожу сложно захватить зубами так, чтобы причинить очень неприятные ощущения, — но Уиллу достаточно, чтобы возбудиться сильнее. Он коротко одобрительно стонет, подаваясь к Ганнибалу горящей от ударов задницей. Тот отстраняется — спине тут же становится холодно и одиноко, — и на долгие двадцать (или около того) секунд между ними обозначается расстояние. Уилл предполагает, что Ганнибал занят фартуком, но не может в этом убедиться — лицо его все еще воткнуто в простыню. О том, что Ганнибал снова свободен, ему сообщают три сильных удара подряд — сначала он слышит хлопки, и только потом тело разражается болью. Болью не столько доставляющей дискомфорт, сколько возбуждающей, и Ганнибал, доставляя ее, определенно знал об этом. Уилл думает о том, что, возможно, стоит сказать, чтобы его избавили от трусов, но в конце концов решает промолчать. Когда Ганнибал задает правила, к ним определенно лучше прислушиваться. — Разворачивайся. Несмотря на то, что Ганнибал перешел на грубый шепот, Уилл слышит его отлично и спешит послушаться до того, как его настигнет очередное наказание. Ему требуется секунда, чтобы предстать совершенно открытым, лежа на спине с раздвинутыми бедрами и разрывающим ткань боксеров стояком. Ганнибал окидывает его невероятно довольным взглядом, прежде чем нагнуться и потянуть наконец за кромку нижнего белья, освобождая Уилла от порядком надоевшей части гардероба. Член дергается, довольный нашедшей его свободой. — Я искренне надеюсь, что ты достаточно чист для проникновения, потому что явно знал, на что шел, появляясь на кухне в одном белье. Ганнибал говорит все это, пока скользит широкими ладонями по его животу, и Уиллу приходится укусить нижнюю губу, чтобы не застонать от восторга. Он кивает в ответ на вопрос о чистоте, прекрасно понимая, что ответа он не требовал, но чувствуя при этом острую необходимость напомнить Ганнибалу о своем присутствии. — Хорошо, — тот замечает кивок, с неподходящей ситуации нежностью обводя подушечкой большого пальца выпирающую тазовую кость Уилла. — Это радует. — Тебе понадобится смазка? — Уилл хочет сказать «нам», но в последний момент меняет решение, найдя отличный способ потешить чужое эго. Ганнибал кивает, руками перебираясь на его бедра, легонько поглаживая теплую кожу. Никакой обещанной грубости Уилл не видит, даже потерпевшая задница почти перестает напоминать о себе, но вместо разочарования сознание заслоняет нежность. Он лезет под подушку (потому что и прошлой, и этой ночью смазка была там), пока Ганнибал мягко разминает его лодыжку. Он передает Ганнибалу тюбик и привычно замирает, когда чужие пальцы нарушают целостность его тела. Другая рука Ганнибала все еще покоится на его бедре, успокаивающе сжимая при каждом движении, и все это никак не вяжется с недавним разговором. Уиллу кажется, что Ганнибал способен получать от спокойного секса такое же удовольствие, как и от доминирования в грубом, и мысль об этом его радует. — Все в порядке? — интересуется Ганнибал и вынимает пальцы, не дождавшись ответа. Уилл запоздало кивает, а потом дергается, потому что чувствует головку у отверстия. Все это его нисколько не пугает — чтобы посчитать все разы, когда они успели переспать, пальцев двух рук определенно будет мало, — но все же каждый раз, вне зависимости от опыта, первые несколько минут ощущения скорее болезненные, нежели приятные. Ганнибал знает об этом, и потому опускает ладонь на его член за мгновение до толчка. Это скрашивает неприятные ощущения — Уилл даже позволяет себе неуверенно застонать. Ему требуется пара минут, чтобы войти во вкус, а потом Ганнибал начинает очень точно попадать туда, куда следует, и стонет Уилл уже далеко не неуверенно. Будь они в квартире, а не в частном доме, соседи бы уже стучали по батареям. Но (к счастью) они в частном доме, и это дает Уиллу возможность обойти стеснение и отдаться ощущениям полностью. Удовольствие медленно расползается по всему телу, ничем не ограниченное. Ему хорошо, и он не забывает сообщать об этом короткими вскриками. Ганнибал удерживает его под коленом, чтобы обеспечить еще большее раскрытие, и ощущение чужой ладони на чувствительном месте точно так же делает свое дело. Уилл хныкает, когда чужой член врезается в него особенно сильно и правильно, и понимает, что, обрати Ганнибал внимание на его собственный, давно бы уже кончил. Он хочет было сказать об этом, но затыкается, понимая, что Ганнибалу это не понравится. Говорить во время секса что-то, что в теории может Ганнибалу не понравиться — идея нехорошая, так что Уилл даже не пытается ее обдумать. В итоге он решает, что способен кончить даже без руки на члене — слишком уж хорошо Ганнибал умеет его развлекать. Их темп постепенно ускоряется — очень в духе Ганнибала, начинающего секс со спокойной миссионерской и заканчивающего чем-то, больше похожим на метафорически молчаливое преследование львом испуганной лани. Уилл хочет посоветовать ему притормозить, но решает, что это не так уж и важно — и так хорошо. Хорошо настолько, что в какой-то момент короткие стоны сливаются в один, большой и протяжный. Ганнибал довольно смотрит на него, сверкая глазищами. Уилл смотрит на него в ответ и кончает без рук. Сперма выходит из него короткими толчками, остается на коже липкими, почти прозрачными каплями. Ганнибал останавливает свой сатанинский темп, чтобы наклониться к Уиллу и лизнуть живот, забирая часть капель. Он не морщится, делает это с таким же равнодушным выражением, как обычно, но, не кончи Уилл только что, это зрелище бы невероятно его возбудило. Ганнибалу требуется не больше минуты толчков в послеоргазменно расслабленное тело Уилла, чтобы кончить тоже. Кончает он внутрь, видимо, таким путем воплощая все свои так и не выполненные угрозы — Уилл даже не в силах возразить, — и аккуратно пристраивается рядом на кровати. — Нам следует вымыться, — произносит он абсолютно довольным голосом. — И сменить постельное белье. — Ты меня так и не придушил, — Уилл уходит от темы, чувствуя себя внезапно возмущенным неоправданными ожиданиями. Ему хочется вновь позлить Ганнибала (в пределах разумного, само собой). — Не было настроения, — отрезает Ганнибал и закидывает одну руку за голову. Уилл жмется к его груди, перебирая пальцами волосы. Они лежат так в молчании секунд десять, прежде чем Ганнибал задумчиво вздыхает и лежа приобнимает Уилла свободной рукой за плечо. — Но я всегда могу сделать это позже. — Верно, — соглашается Уилл. — Как насчет приятного послеобеденного секса? — Я подумаю, — Ганнибал никогда не дает четких ответов, но его «подумаю» обычно значит для Уилла вероятность гораздо выше пятидесятипроцентной. Потому что когда «нет» — Ганнибал говорит «нет». — Я постараюсь получше вывести тебя из себя, — обещает Уилл. — Мне не требуется выведение из себя, чтобы кого-то придушить, — Уилл не видит его лица, но почти уверен в том, что Ганнибал улыбается. Он оставляет это заявление без ответа и устраивается на Ганнибале поудобнее. Судя по часам, до обеда остается не то чтобы долго.