Show must go on

Огромный шатёр, разрисованный в яркие тона жёлтого и красного, по стенам которого неаккуратно мажет свет от прожекторов, расположенных вокруг огороженной низким бордюрчиком сцены - цирковой арены. Все ряды, от первых до самых последних, что находились очень близко к куполу, были заняты людьми: в основном детьми, что приходили посмотреть на резвых лошадей, весёлых клоунов, или мистических фокусников. Взрослых же обычно не удивляли такие "дешёвые трюки", коими прозвали большинство старшего поколения развлекательные номера. Но только не здесь. Цирк, что приехал в город ненадолго - всего лишь дать пару выступлений, действительно впечатлял всех и каждого, кто купил билет и находился на этом грандиознейшем шоу. Что было в нём такого необычного, что заставляло даже неподкупных и невосприимчивых к веселью взрослых, сидеть с открытыми ртами тогда, когда на арену выводили тигров, или когда фокусник сменял на себе и своей ассистентке наряды в долю секунды, ну или когда сверху спустились две чёрные ленты, а на середину сцены вышел парень в белом, обтягивающем всё тело, костюме, разукрашенном так, как будто кто-то просто расплескал по нему краску: красную, жёлтую, зелёную, голубую и фиолетовую. Чёлка блондинистого маллета, кончики которого с одной стороны были подкрашены даже не красным, а рубиновым, а с другой синим, отливающим фиолетовым, упала на глаза, запечатанные в серых линзах. Руки касаются лент, запускается знакомая мелодия, зал затихает и ленты уже обвивают запястья, начиная подниматься вверх, в то время как стройные ноги обхватывают верёвки и заплетаются, оплетая щиколотки. Останавливаясь чуть ли не на самом верху, под крышей шатра, гимнаст начинает плавно двигаться, совершать своеобразные кувырки, нацеленные на то, чтобы запутаться в чёрной ткани, а следом сценически упасть, чуть ли не коснувшись пола, но всё так же крепко держать воздушные полотна. Вновь поднимаясь, ноги акробата разъезжаются в шпагате, следом переворачиваясь так, чтобы парень, а точнее даже мальчишка, которому на вид лет семнадцать, находился вниз головой. Зал вдруг отмирает, и всё так же заворожённо хлопает, на что спортсмен лишь тяжело вздыхает, укрывая это от людей, а особенно от того мужчины, что был хозяином и руководителем этой труппы, которая и давала сегодня представление, и стоял сейчас за кулисами так, чтобы видеть то, что происходило на арене, наблюдать за мальчиком, скрестив руки на груди и легко улыбаясь, подмечая все действия выступающего, и тот вздох, что читался по его лицу, на что он просто тихо хмыкает, продолжая наблюдать за этим зрелищем. Кувырок, и очередной шпагат, только теперь уже продольный, отпуская трясущиеся руки от полотен, сосредоточенно смотря в одну точку и размеренно дыша. Пока даже клоуны за кулисами замерли в ожидании, парень перехватывает рукой ленту, и тут же резко распутывает ноги из власти верёвок, держась на весу только одной ладонью, и вновь обматывая её вокруг запястья, по завершению музыки он наконец опускается, касаясь твёрдой поверхности сначала кончиком носка, потом ставя ступню полностью, а следом, на финальном аккорде, и вторую. Восхищённые зрители взрываются аплодисментами и криками такого нужного и важного каждому артисту "браво!". А нужно ли оно было ему?

***

– Ты молодец, Чонин, - сеанс представления закончился минут десять назад, и все артисты уже попрощались с гостями яркими улыбками, а многие уже успели переодеться, как и парень, что ещё совсем недавно кувыркался под куполом яркого шатра, на высоте восемнадцати метров, правда макияж ещё не был смыт. – Без ошибок, как и всегда. - мужчина, что подошёл к акробату, улыбается, смотря на того сверху вниз. – Устал? – Я не могу уставать, если вы не забыли, господин Бан, - мрачный голос такого яркого Яна может вызвать жалость, но у шпрехшталмейстера это вызывает лишь смешок. – Точно, куклы не устают, - разводит он руки в стороны и подходит к гимнасту. – Вот видишь, я сделал твою жизнь только лучше! Теперь ты не устаёшь! - наигранно весело проговаривает и останавливается совсем рядом со своей целью, завороженно глядя на Чонина, опустившего голову в пол. – Я всё ещё чувствую боль, так что жизнь определённо не стала лучше, - тихо бурчит в ответ, поджимая губы, и вспоминая некоторые моменты своей жизни. – Эх, знаешь сказку о золотом топоре? Не проси слишком много, - с напыщенной улыбкой проговаривает старший, о да, он определённо был таковым. Бан Кристофер Чан – человек с большой буквы, как говорится. В свои двадцать семь руководит собственной цирковой труппой, а так же владениями цирка, такими как оборудование, аппараты, животные, и так далее. Сын одного из самых популярных в своё время дрессировщика и балерины Большого театра. При наличии такого родства, его известность была обеспечена, но тем не менее, к своему успеху мужчина шёл сам, сначала быв лишь помощником, а после поднимаясь всё выше, вплоть до руководства одним из самых значимых цирков страны. Вроде, человек он был хороший, добрый, отзывчивый и понимающий, но иногда возня с артистами переходила во что-то раздражающее, и вот тогда от милого мужчины не оставалось ничего, лишь дьявол с красными глазами, готовый убить любого, кто посмеет оспорить его слово. Эта доминантность пугала, но многих дурных девушек, мечтающих заполучить сердце молодой звезды, это лишь привлекало, делая из гнева что-то загадочное. – Посмотри на меня, Йени, - говорит мило, осторожно протягивая руку к лицу парня напротив и беря его подбородок костяшками пальцев, поднимая вверх на себя, чтобы тот смотрел прямо в его глаза своими, с которых он всё ещё не снял линзы. И тот послушно поднимает опустошённый взгляд на того, кто лишил его жизни. Не буквально, конечно. Так-то – он дал вечную, обратя в кукольное создание, которое всё ещё способно чувствовать лишь некоторые эмоции, например такие, как гнев. Злость к этому человеку, который смотрел на него так нахально и нагло улыбался. – Пойдём, сегодня был тяжёлый день. - и Чан берёт мальчика за запястье, аккуратно и спокойно ведя к своему кабинету, который, кстати, находился во всём этом сооружении. – Господин Бан, опять. - скорее не спрашивает, а констатирует факт Чонин, ведь как только дверь в комнате за ними закрывается, Кристофер прижимает его к стене, не давая вырваться, и начинает целовать мраморную, буквально кукольную шеи, заставляя Яна откинуть голову, впечатываясь в стенку ещё больше, и стискивать зубы, в надежде что сегодня этого не будет, сжимать кулаки, продавливая на ладонях отпечатки полумесяцев от ногтей, которые уже и так разодрали кожу до крови, а сейчас только бередят старые раны. Но надежда испаряется тогда, когда губы накрывают другие, активно двигаясь и проталкивая язык, обводя уже и так известные дёсна, ряд зубов, и полость рта в принципе. А Чонину уже ничего и не остаётся, кроме того как просто смотреть на это, мутными из-за вот-вот нахлынувших слёз глазами. Акробат уже давно привык, что на сцене он звезда, которой восхищаются и взрослые и дети, а здесь он становится лишь игрушкой, с помощью которой член великой династии циркачей Бан, удовлетворяет свои сексуальные потребности на протяжении уже нескольких лет. Тем временем руки Чана до боли сжимают талию гимнаста, оставляя после себя очередные отпечатки, что так ярко выражены на коже, проходит языком по шее, и снимает мешающуюся толстовку с младшего, подводя того к рабочему столу и усаживая на него. Собственный смокинг уже давно был снят и откинут далеко, поэтому сейчас он был лишь в рубашке и брюках, но путём недолгих манипуляций своих же рук, пуговицы были расстёгнуты, а элемент одежды снят окончательно. Продолжая выцеловывать шею Чонина, который сейчас лишь стеклянным взглядом наблюдал за этим, Кристофер снимал его чёрные джинсы, а следом и расстёгивал молнию на своих брюках, откидывая их куда-то в сторону, ведь сейчас ему хотелось лишь чувствовать своего мальчика, который готов был под землю провалиться, чтобы не ощущать этих нежелательных прикосновений со стороны старшего. Закидывая на плечо тонкую ногу Яна, Чан растирает на своём органе холодный лубрекат, а после резко входит, заставляя своего партнёра поёжиться от неприятных ощущений. Мужчина никогда не тратил времени на растяжку, так как ещё с детства был нетерпелив, и считал это бесполезной тратой времени. Даже то, что Чонину могло быть жутко больно, никогда не заставляло его одуматься, и пересмотреть свой половой акт, а ведь Кристофер действительно любил его, в то время как акробат его ненавидел. Просто это любовь проявлялась совсем не так, как у других, нормальных людей. Она была собственнической, властной, доминирующей, но такой не нужной Яну. От этого на душе становилось больно, и эту боль он и отражал на парне, в очередной раз слишком быстро входя и выходя, двигаясь в своём бешенном темпе, делая мальчику лишь больно, не заботясь в этот момент о нём, а получая своё удовольствие, удовлетворяя потребности. И вот вновь: быстрые толчки, смазанные поцелуи в губы, отдачи на которые он не получает, из-за чего злится лишь сильнее, ускоряя темп и доводя себя, а следом и парня, до конца, и сбивчивое дыхание, ощущающееся на шее старшего. – Я ненавижу тебя. - чуть ли не задыхаясь проговаривает Чонин, утыкаясь носом в плечо старшего, и, кажется, начиная плакать. – А я люблю тебя, и когда-нибудь ты это поймёшь. - лишь со смешком отвечает Бан, поглаживая того по спине. – Если бы любил - уже давно отпустил бы. – Шоу должно продолжаться, Чонин. Шоу должно продолжаться.