Вечер в Кеттердаме

Инеж ступала по мостовой Восточного Обруча, едва касаясь ногами плит, уворачиваясь от встречных прохожих, не выбирая пути и всё равно оказываясь раз за разом в тенях, словно по-прежнему была Призраком из Бочки, а не вольным капитаном, грозой работорговцев. Лодочник в красной с золотом ливрее мог провезти её выше по Обручу на широкой лодке, расписанной фамильными цветами Ван Эков, и высадить почти у самой Клёпки, но она попросила остановиться в Крышке, ближе к гавани, поднялась на набережную и дальше отправилась пешком. Ею двигали не ностальгические чувства: она нисколько не скучала по Кеттердаму, этот город не был её домом, она никогда не выбирала себе жизнь здесь и никогда бы не выбрала. Ей всего лишь захотелось пройтись, размять затёкшие ноги. За месяц, проведённый в море, тело привыкло каждое мгновение находиться в напряжении, ловить равновесие, прилаживаясь к движению волны глубоко под килем. Городская мостовая казалась удивительно прочной, твёрдой, неподатливой — и в то же время надёжной. Инеж шла медленно, заново привыкая к этой каменной надёжности и неупругости под ногами. Солнце скрылось за высокими крышами, но ещё не закатилось за горизонт, и сумерки только начали собираться над гладью широкого канала, однако фасады игорных домов, выходившие на набережную Восточного Обруча, уже заливал яркий свет разноцветных огней. Зазывалы драли глотки у входов, расписывая головокружительные возможности, ожидавшие внутри. Лоточники сновали в разномастной толпе, состоявшей из моряков, только сошедших на берег и пьяных от вина и долгожданной воли, из респектабельных торговцев, завернувших в Восточный Обруч, чтобы отдохнуть и расслабиться на исходе нервного дня или позволить себе отметить удачную сделку и спустить за игрой часть полученных барышей, из юных, быстроглазых студентов, мечтавших о лёгких способах поправить тощие кошельки, из осмотрительных приезжих фермеров, издалека заметных по пугливым взглядам и скованным жестам, посещавших эту часть города из любопытства и сильнее всех рисковавших покинуть её обобранными до нитки. Тут и там мелькали темнокожие земенцы, золотоглазые шуханцы, бронзовые сулийцы, слышна была каэльская, равкианская, фьерданская речь. Инеж двигалась сквозь толпу, как рыба в открытом море, позволяя человеческому потоку обступать её со всех сторон. Взгляд начал время от времени натыкаться на знакомые лица: старший сын одного из членов Торгового совета, сержант городской стражи (судя по отметкам на фиолетовом кителе, успевший дослужиться до капитана, что могло быть полезным), декан университета. В толпе перед «Изумрудным дворцом», лишь слегка потускневшим после побега Пекки Роллинса из Кеттердама, Инеж встретилась глазами с карманником из банды Псов Харли. Он пристроился к беспечному филе, чей оттопыренный карман напрашивался на то, чтобы кто-то ловкий запустил внутрь хваткие пальцы. Парень узнал её и уставился с испугом, словно при свете дня повстречался с самым всамделишным призраком. Инеж пожала плечами и торопливо прошла мимо: «Изумрудный дворец» оставался территорией Грошовых Львов. Если они поймают нарушителя, могут в назидание переломать ему пальцы, но это не её дело. Она ускорила шаг, добралась до моста и пересекла канал, но и на этой стороне свет разноцветных фонарей точно так же лился на толпу, окружавшую игорные дома. Неуютное чувство посетило Инеж при мысли о том, что здесь она может встретить кого-то из своей команды, спустившейся на берег сегодня ранним утром (хотя лучше, конечно, здесь, чем в Западном Обруче). Она снова прибавила шаг, миновала несколько заведений и наконец шмыгнула в узкий неосвещённый проулок, шла меж некрашеных тесных кирпичных стен, пока звуки Обруча не притихли — и наконец остановилась, подняла лицо к полоске неба высоко над головой, над крышами, ещё не чёрного, лишь тёмно-синего. Вздохнула, подошла вплотную к одной из стен, постояла, примериваясь, пружинисто покачиваясь с носка на пятку и обратно. Подняла повыше руки, приложила к стене, вздохнула ещё раз — и взмыла вверх, легко находя опору пальцами рук и ног, не на ощупь, но по памяти, как сотни раз до того, словно не было последнего месяца, словно она никогда не покидала Бочку, словно не таяли за кормой очертания проклятого города… Она взлетела на крышу — и в лицо ей брызнули последние лучи солнца, заходившего за горизонт. Инеж замерла. Вокруг от края до края расстилался лес кеттердамских острых кирпично-красных крыш, над которыми нависал угольный смог, смешиваясь с поднимавшимся от бесчисленных каналов туманом, но небо над головой было чистым, безоблачным: на закате — алым, постепенно переходившим через розовый и сиреневый в густую синеву, темневшую к востоку. Таким же, как в открытом море. В глазах защипало от порыва сырого бриза, пропахшего рыбой, дымом и мёртвой стоячей водой. Солнце, подмигнув на прощанье, мазнув по щекам тёплыми рыжими лучами, погасло. Темнота быстро подступала, накатывалась с востока, и если Инеж не хотела закончить путь перепрыгивая с крыши на крышу наудачу, ей следовало поторопиться. Она пустилась своими старыми, знакомыми до мелочей маршрутами. Сначала осторожно и неуверенно, словно очнувшись ото сна и заново привыкая к реальности, пробовала ногой черепицу, подолгу примеряясь к первым прыжкам, набирала шаг, вспоминая, оживая. В движениях проступали обычные её ловкость и уверенность. Она помнила узкие карнизы, шаткие переходы, неожиданные перепады высоты, неудобные повороты. Подпрыгивая, подтягиваясь, перекатываясь — она почти бежала, наслаждаясь движением, любуясь собой, тем, с какой лёгкостью у неё выходило обойти ловушки, расставленные самим городом. Среди шпилей и труб она плясала с Кеттердамом, и он вёл в этом танце — но она не отставала ни на шаг. Крышу, на которой черепица лежала неровно и в нескольких местах коварно прокручивалась под ногой, перекрыли заново — Инеж почувствовала разочарование и пересекла её вдвое скорей обычного. Она с удивлением чувствовала, как в ней нарастает нетерпение, лихорадочное предвкушение чего-то радостного толкалось в груди. Она взбиралась на крышу Клёпки — и само её тело пело и ликовало. В густом полумраке она спустилась на карниз — и вдруг замешкалась. Медленно и осторожно скользнула в приоткрытое чердачное окно, бесшумно затворила его за собой: вечерний воздух в это время года тянул холодом и сыростью, и она почувствовала укол сожаления о том, что так припозднилась. Обстановка на чердаке слегка поменялась со времён её последнего визита. Громоздкий самодельный стол из ящиков и старой деревянной двери исчез: необходимость в нём отпала с тех пор, как Каз переехал в бывший кабинет Пера Хаскеля на первом этаже и теперь вёл дела за настоящим письменным столом. Зато появилось кое-что новое: простая ширма из некрашеной холщовой ткани, натянутой на деревянную раму, отгораживала теперь значительную часть чердачного пространства. Для человека, обладавшего состоянием в несколько миллионов крюге, Каз Бреккер вёл возмутительно, вопиюще, вызывающе скромный образ жизни. Иногда Инеж казалось, что безбожный, вечно потешающийся над чужими верованиями Каз был единственным человеком в огромном, богатом, благочестивом Кеттердаме, кто по-настоящему был верен Гезену — суровому керчийскому богу, ожидавшему от своих последователей воздержания, самоотверженного труда и честного исполнения условий сделки. Бесшумной тенью Инеж пересекла пространство, в котором ей была знакома каждая половица, заглянула за ширму и обнаружила там свидетельство воплощения в жизнь очередного плана Каза Бреккера — ванну, наполненную, вне всякого сомнения, горячей водой, проведённой-таки в Клёпку. Эта ванна нисколько не напоминала роскошные огромные ванны из дорогого фаянса на массивных львиных лапах, которые устанавливали у себя владельцы респектабельных гостиниц, борделей или особняков на Гельдштрате (в одной такой ванне Инеж этим же утром отмокала не менее часа, с наслаждением смывая с кожи въевшуюся морскую соль, ныряя в хлопьях пены, пахнувшей розами и абрикосами). Это была просторная, но самая обыкновенная чугунная ванна, похожая на большое корыто. В ванне сидел Каз Бреккер. — Здравствуй, Инеж, — невозмутимо поприветствовал он её, глядя прямо в глаза, и его надтреснутый скрипучий голос прозвучал как музыка. — Здравствуй, Каз. Она постаралась произнести это так же ровно, но чувствовала, что улыбается непонятно чему. Его губы тоже дрогнули и сложились в лёгкую полуулыбку, а глазами он, казалось, пытался охватить её всю целиком так же, как она лихорадочно оглядывала его. Волосы на висках недавно выбриты, зато чёлка отросла и скоро начнёт закрывать брови. На лице не прибавилось новых шрамов. Глаза цвета чёрного кофе, казалось, были даже темнее обычного. Она скучала по нему, вдруг поняла Инеж со всей беспощадной ясностью. Не знала, не думала об этом, не чувствовала до этого самого момента — с какой силой ей не хватало Каза Бреккера. В носу защипало — и она поспешно сморгнула, с деланной небрежностью отвела взгляд, задумчиво опустила руку в горячую воду и медленно начала обходить ванну, приближаясь к нему. — Джеспер и Уайлен передавали привет. Он кивнул. — Хорошо. И всё. Не больше. Инеж немедленно вспомнила, как превосходно, успешней всех в целом свете, он умел её злить. Она отчётливо сознавала, что Каз узнал о её возвращении в тот ранний час, когда её корабль подошёл к пристани. Она не сомневалась, что кто-то из портовых рабочих или чиновников послал весточку Казу Бреккеру, едва завидев «Призрак», входящий в Пятую гавань с первыми рассветными лучами. Вглядываясь в неглубокую синеву под глазами Каза, Инеж мельком позволила себе мстительно представить, что безымянный гонец лишил сегодня возможности выспаться одного криминального босса с паршивым характером. (Впрочем, она догадывалась, что в действительности эта весть застала Каза не только не спящим, но уже умытым, одетым в строгий, застёгнутый на все пуговицы костюм и работающим в кабинете над кипой бумаг.) Своё возвращение в Кеттердам она продумывала не меньше недели — с того дня, как её корабль лёг на проложенный курс. Представляла в деталях, как сойдёт на берег, наймёт одну из теснящихся у выхода в гавань лодчонок — и направится прямиком на Гельдштрат. Представляла счастливое лицо Джеспера, его шумное веселье — и тихую застенчивую радость Уайлена. Даже Мария была рада её визиту, вопреки всем сомнениям Инеж. Она представляла безмятежный день в роскоши, праздности и неге, лишённый волнений, тревог, забот, мыслей о будущем. И о Казе Бреккере. Что ж, ей почти удалось. Он несомненно знал, где и с кем она провела этот день. Возможно даже, он в точности знал, как именно она провела этот день, по крайней мере, Инеж совершенно не удивилась бы, узнав, что кто-то из слуг в доме Ван Эков шпионил за его обитателями и их гостями в пользу Каза. Если подумать, она бы скорее удивилась обратному. Разумеется, он не появился на пороге особняка, чтобы поскорее увидеть её. Но он ждал, не закрывая чердачное окно, несмотря на вечерние холод и сырость, должно быть, отдававшиеся в больной ноге. На мгновение Инеж задумалась, не было ли окно открыто всего лишь для нового «паука» Отбросов? Но тут же отмахнулась от этой мысли: новый «паук» входил в Клёпку через парадный вход, так же, как и остальные члены банды. Никто не был настолько безумен, чтобы карабкаться к своему боссу на чердак три этажа по стене. Инеж взяла в руки губку (настоящую морскую губку! подлинная роскошь в сравнении с грубыми тряпицами, которые Каз использовал для мытья прежде), опустила её в воду, дождалась, пока та размякнет, и потянулась за мылом, простым коричневым бруском, пахшим не розами, а дёгтем — таким пользуются крестьяне и городские бедняки. Возмутительно скромен, повторила Инеж про себя, а вслух, намыливая губку, сказала: — Джеспер скучает по тебе. Она снова подняла взгляд на Каза. Он нахмурился, пожал плечами. — Джеспер всегда сможет прийти в Клёпку за помощью, если она ему понадобится, и ему никогда не откажут. Инеж захотелось его стукнуть. Вместо этого она обошла его со спины и осторожными движениями начала намыливать ему шею, стараясь не касаться голой кожи рукой. Мышцы, такелажными канатами обвивающие узкий остов, заметно напряглись. — Ты знаешь, что я не об этом, — продолжила она терпеливо. — Джеспер расстроен тем, что ты никогда не бываешь у них дома, хотя он приглашал тебя не раз. Он боится, это из-за того, что ты не любишь Уайлена. Плечи, которые она нежно намыливала губкой, содрогнулись, когда Каз издал сдавленный вопль. — Что за глупости! — фыркнул он сердито. — Мне нравится Уайлен! Инеж рассмеялась бы возмущению в его голосе, но важнее было добиться прямого ответа: — Тогда в чём же дело? Острые лопатки под её рукой напоминали сложенные вороньи крылья. Каз помолчал и угрюмо признался: — Я не хочу, чтобы Джеспера или Уайлена связывали со мной. Им и без того приходится непросто: они вынуждены скрывать особенности Уайлена и таланты Джеспера, отец Уайлена заключён в тюрьму, мать на глазах у изумлённого общества воскресла из мёртвых. Джеспер и без дружбы со мной — безродный сын земенского фермера, не самая подходящая пара для отпрыска старинной знатной фамилии. Инеж с трудом оторвала взгляд от пунктира крупных, выпирающих позвонков, от белых росчерков мелких и крупных шрамов, тут и там вспухающих на бледной коже. — Хорошо, ты не хочешь приходить к ним в дом. Но почему Джеспер ни разу не смог застать тебя в Клёпке или в «Клубе Воронов»? — Должно быть, я был занят, — ответил он немедленно, не задумываясь, хорошо знакомым и безмерно раздражающим тоном «я лгу тебе и знаю, что ты это знаешь». — И Джесперу отказано в праве играть в клубе… — Я не хочу, чтобы он проигрывал мне деньги Уайлена… — …а также в любом другом игорном заведении Восточного Обруча. — …и я тем более не хочу, чтобы он проигрывал эти деньги конкурентам! В голосе Каза сквозило неприкрытое веселье, он откровенно наслаждался разговором, плечи его слегка расслабились, и пальцы, стискивавшие бортики ванны, чуть разжались. — Как ты этого только добился? — проворчала Инеж, намыливая часть спины, не скрытую водой. — Поговорил лично с каждым крупье в Бочке. Она закончила со спиной и зашла сбоку, хмуро покосилась на его самодовольную улыбку. Заметив её неодобрение, он, посерьёзнев, пояснил: — Я не хочу видеть Джеспера в Бочке, если только он не пришёл ко мне за помощью. — Меня ты тоже не хочешь видеть в Бочке? — уточнила она, намыливая по-птичьи тонкие ключицы. Он вскинул голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — Если я отвечу «да», ты перестанешь приходить? — переспросил он с искренним любопытством. — Нет, — ответила она твёрдо и не задумываясь. Каз кивнул и ответил так же просто: — Тогда я хочу тебя видеть. Неожиданно для себя Инеж почувствовала тёплую благодарность за этот простой ответ. За то, что Каз не стал озвучивать скрытые за ним колебания или уверенность в том, что ей было бы лучше не возвращаться. Ей всё ещё было важно слышать от него подтверждения того, что он хочет их отношений. Каз закрыл глаза и резко втянул носом воздух, когда губка в её руке скользнула вниз по его груди. Он вцепился в края ванны так, что пальцы побелели. — Скажи, как только почувствуешь, что хватит, — проговорила она поспешно. Они никогда ещё не пробовали такого. Они вообще никогда ещё не заходили так далеко. Он кивнул, не открывая глаз, вслепую потянулся одной рукой и осторожно сжал ей запястье тёплыми кончиками пальцев — по телу Инеж разбежались мурашки от этого касания. — Всё хорошо, — заверил он её хрипло. — Продолжай. И добавил чуть мягче: — Пожалуйста. Она продолжила водить мыльной губкой. Каз никогда не стеснялся умываться при ней, и она не раз видала его без рубашки, но в этот раз всё было совершенно иначе. Она прикасалась к нему, одновременно не касаясь. Влажные волосы на его груди чуть завивались, слипались от мыльной пены, и Инеж испытала почти нестерпимое желание протянуть руку и пропустить их между пальцами, чтобы почувствовать, каковы они на ощупь. Приложить ладонь — и услышать под ней биение сердца. Однажды, напомнила она себе, однажды у нас будет и это. Несколькими широкими, быстрыми движениями она закончила намыливать грудь, старательно не задерживаясь на острых горошинах сосков, осторожно спустилась ниже, обводя выступающую над водой рельефную арку рёбер. Каз продолжал сидеть с закрытыми глазами, лишь изредка прерывисто вздыхая, но не произнося ни слова. — Подними руку, — попросила она. Он удивлённо приоткрыл глаза, но покорно выполнил её просьбу. Намыливать длинные ловкие пальцы взломщика и карманника было бы куда проще, если бы взять его за запястье или опереться ему на плечо, и Инеж знала, что могла бы себе это позволить, но ей казалось, что это разрушит что-то важное, что она так смело и бездумно начала. Она вдруг почувствовала себя в детской сказке, из тех, что на ночь рассказывала мама, где героине надо было выполнить странное, причудливое задание, чтобы расколдовать своего принца. Если она сможет закончить начатое и ни разу не коснётся его рукой… Она не знала, что случится, не хотела даже думать, чтобы не рассмеяться над собственной глупой фантазией, совершенно точно не хотела рассказывать об этом Казу. Она просто терпеливо тёрла мягкой губкой пальцы, ладони, запястья, локти, руки, усеянные мелкими шрамами — следами бесчисленных уличных драк. Нежно намыливала подмышки с жёсткими волосами, спускаясь по бокам широкими круговыми движениями к самой воде. Каз косился на неё, покусывал нижнюю губу и молчал, и Инеж была ему благодарна. — Ты можешь подняться? — спросила она, очутившись у него за спиной. Он обернулся к ней, насмешливо ухмыляясь: — Дорогая Инеж, ты, кажется, отсутствовала слишком долго. Конечно, я могу подняться! Я даже могу стоять и ходить, и даже довольно долгое время. — Мне не нужно, чтобы ты ходил, — буркнула она недовольно. — Достаточно просто подняться и постоять спокойно. Он помедлил, но встал, и она замерла, стиснув губку. С этой стороны она его ещё не видела. Вода стекала по самой красивой, самой совершенной заднице из виденных ею. Каз Бреккер был вылеплен в каналах и подворотнях Бочки самим Кеттердамом. Искусный ваятель отсёк всё ненужное, мешающее, лишнее, и от того, что осталось, невозможно было отвести взгляд. Каз переступил с ноги на ногу, и Инеж спохватилась: окунула подсыхающую и твердеющую по краям губку в воду, снова намылила её и, потянувшись, осторожно коснулась ею гладкой кожи над поясницей. Она двигалась медленно и словно во сне, мягко обводя совершенные скульптурные изгибы. С волос Каза время от времени срывались капли, прочерчивая мокрые дорожки в мыльной пене. Он стоял не шевелясь, Инеж слышала только его тихое тяжёлое дыхание, и сама дышала ему в такт, бережно касаясь уродливого рубца на ноге, оглаживая сильные бёдра, колени, икры. Должно быть, её с головой охватила нереальность происходящего. Двигаясь в жарком тумане, она не заметила, как переместилась слишком далеко из-за его спины, и не сразу поняла, что видит перед своим лицом возбуждённый, напряжённый… «…член, — сказала Павлин, паскудно ухмыляясь, и продолжила, — хрен, хер, хуй…» Инеж замутило. В глазах потемнело, зарябило, словно рой мелких чёрных мошек забился под веками. Она испугалась, что вот-вот упадёт, и, выронив из рук губку, крепко уцепилась за край ванны. Кровь глухо, тяжело стучала в висках, Инеж сжалась в комок, скрючилась, хватая воздух ртом. Только бы не упасть, не упасть. Сквозь нарастающий шум в ушах она услышала плеск воды — брызги упали на лицо, щёки захолодило. Где-то рядом, совсем близко, голос Каза повторял: — Инеж! Инеж!.. Он держал её за плечи, твёрдо, крепко. Под его пальцами на рубахе расползались влажные пятна. Его лицо было очень близко, глаза смотрели неотрывно, не мигая, в них плескалась тревога. Она выплывала из темноты и дурноты, отчаянно, до синяков, цепляясь за его руки — и голос. Тянулась, выбивалась, пытаясь отдышаться, словно снова ловила спасительный канат, сорвавшись за борт корабля (день, о котором она никогда не расскажет Казу Бреккеру). Он держал её, пока она не вернулась в чувства, пока не отпустила его, кивнув: — Я в порядке. Высвободив её из стальной хватки, он отвёл взгляд, попросил сухим, напряжённым голосом, полным скрежета гравия по металлу: — Отвернись, пожалуйста, я выйду. Что-то внутри неё вспыхнуло, лопнуло, вырвалось из груди с гневным: — Нет! Он не ответил, лишь посмотрел без удивления, но вопросительно, и она продолжила: — Нет! Я не хочу! Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался вот так! Гнев душил её, злые слёзы навернулись на глаза, кулаки сжимались сами собой. Попадись ей сейчас Танте Хелен, Инеж вырвала бы ей сердце голыми руками. Она не знала, как объяснить Казу, что остановиться сейчас — всё равно что сдаться тёмным призракам их отвратительного прошлого, позволить им снова одержать верх. Она почти слышала торжествующий визгливый смех Хелен и дрожала от ненависти и злости. Всё что угодно, но Инеж не позволит той победить в этот вечер. Каз и не думал спорить. Примиряюще вскинув руки, он лишь спросил непривычно мягко, почти нежно: — Хорошо, какого завершения ты хочешь? Это был хороший вопрос. Её взгляд упал на обмыленный коричневый брусок. Она так и не выполнила сказочное условие, сказка рассыпалась, не дойдя до конца, проклятье не пало, они остались собой. Она подняла кусок мыла и протянула Казу. Кивнула вниз, не опуская взгляда, попросила: — Закончишь вместо меня? Он удивлённо вздёрнул бровь, но послушно потянулся навстречу, взял мыло из её руки, привычно избегая прикосновений, — и ей это показалось правильным, будто сказка продолжилась с оборванного полуслова. Она смотрела внимательно, не отводя взгляда, за тем, как вертится в длинных пальцах мыльный брусок, оставляя на них густую пену, как Каз откладывает его в сторону и, с усилием приподнявшись из воды, тянет руки вниз. Собрав всю волю, она заставила себя сосредоточиться на этих пальцах: знакомых, любимых, надёжных. Красивых. Это пальцы Каза, напоминала она себе, ложатся на член Каза самым обычным, будничным движением. Мыльные пальцы Каза обхватывают головку, скользят по стволу, гладят мошонку — и в этом нет ничего особенного, и ничего относящегося к ней. Это просто Каз Бреккер, её Каз Бреккер, на знакомом до последнего гвоздя и почти родном чердаке Клёпки, в огромной и нелепой, уродливой, но практичной ванне, делает то, о чём она его попросила — и это ничем, ни капли не походит на «Зверинец». Она снова, смелее, взглянула на совсем незнакомую ей часть Каза, уже с любопытством — и с удивлением отметила, что ей, кажется, нравится то, что она видит. Теперь она могла сказать, что видела Каза Бреккера целиком и что любая его часть красива, и его длинный ровный всё ещё наполовину напряжённый член, на который она посматривала всё ещё не без стеснения, тоже красив. Глядя на виднеющуюся из-под приоткрытой крайней плоти головку, Инеж выхватила ещё одну мысль, вертевшуюся где-то на грани сознания, и тут же озвучила, вскинув голову так, чтобы встретиться с Казом глазами: — Ты меня хочешь. Он замер. Лицо его приобрело выражение совершенно непроницаемое, ровным бесстрастным голосом он спросил: — Это плохо? — Нет. — Нет, поняла она, это не плохо. — Это хорошо. Это… нормально. Это то, чего им так не хватает — немного нормальности, чего-то, что присуще всем остальным, совершенно обычным людям. Она поняла, какого завершения вечера желает. — Скажи, — спросила она, неотрывно глядя ему в глаза, — когда меня нет в городе, ты думаешь обо мне? Ты… — она запнулась, не желая использовать лезшие на ум грубые слова, принадлежащие миру «Зверинца», — ты трогаешь себя? Она впервые увидела, как Каз Бреккер, Грязные Руки, Ублюдок из Бочки, человек без стыда и совести, заливается краской. Заворожённо она следила за тем, как проступают красные пятна на щеках, шее и даже, кажется, плечах, по-прежнему покрытых подсохшей мыльной пеной. Он, всё ещё стоявший, тяжело и неловко опустился в воду, должно быть, уже порядком остывшую. — Да, — с силой вытолкнул он из горла единственное слово. И Инеж снова почувствовала тёплую благодарность за то, что он ответил, несмотря на явное нежелание. Каз держал слово и мужественно оставался откровенен с ней одной, оставаясь неразрешимой загадкой для всех остальных. — Ты мог бы… — Она продолжала с мучительной осторожностью подбирать слова. — Мог бы ты сделать это для меня? Сейчас? Он хмуро покосился на неё и долго молчал, кусая губы, затем, скривившись, честно ответил: — Не знаю. И пояснил, неохотно выжимая из себя слова: — Я могу попробовать, но не обещаю, что получится. — Пожалуйста, — попросила она тихо и вкрадчиво. Она сама не знала, что на неё нашло, собственная идея пугала её — и в то же время вызывала кружащий голову восторг, отдававшийся покалыванием в кончиках пальцев, щекотным возбуждением в солнечном сплетении. Она смотрела за тем, как рука Каза медленно, неуверенно потянулась вниз, как те же пальцы вновь легли на… член. В этот раз она смогла произнести это мысленно — и не почувствовала паники, лишь лёгкое смущение. Кольцо из большого и указательного пальца сомкнулось на самой вершине, а затем медленно скользнуло ниже, обнимая, оттягивая крайнюю плоть, обнажая краснеющую головку наполовину — и таким же медленным плавным движением вернулось обратно, чтобы задержаться на мгновение и вновь начать движение. Избегая нарастающей неловкости, она подняла взгляд — и залюбовалась. Каз сидел, откинувшись на борт ванны, весь напряжённый, глаза прикрыты, мокрая чёлка прилипла ко лбу. Он дышал в такт медленным движениям руки. Инеж наклонилась к самому его уху и спросила влажным полушёпотом: — Когда ты это делаешь, ты думаешь обо мне? Представляешь меня? — Да, — выдохнул он в ответ, вздрогнув. Его движения потеряли осторожную неторопливость и мягкость. — Можешь мне рассказать?.. — Инеж! — Голос его прозвучал почти жалобно, одновременно укором и мольбой, и она почти устыдилась того, с какой жадностью испытывала его границы. — Прости, — сказала она умиротворяющим шёпотом, устраиваясь поудобнее рядом с ним, — не надо. Я расскажу о себе, слушай. Это было справедливо, откровенность за откровенность. — Я представляю нас вдвоём, здесь, в Клёпке. Или в какой-нибудь роскошной гостинице. Или в моей капитанской каюте на «Призраке». Представляю, как мы стоим очень близко. Или сидим рядом. Иногда я представляю, как ты держишь меня на коленях. Обнимаешь меня. Целуешь. Он слушал её, тяжело дыша, время от времени облизывая губы кончиком языка, таким же острым, как все углы и линии, из которых была собрана его фигура. Его рука продолжала ритмично двигаться, ускоряясь, и Инеж больше всего хотела, чтобы у них получилось. Она знала эту игру по «Зверинцу», знала все слова, все непристойности, которые следовало нашёптывать особым голосом, но не в этот раз. Ни слова неправды в этот вечер, ведь Каз почувствует, если она сфальшивит. (Быть может, ещё больше она боялась, что он не почувствует, и ни за что не хотела это проверять.) — Я представляю, как мы целуемся до умопомрачения. Как ты запускаешь руку в мои волосы, сжимаешь и тянешь. Как ты прижимаешь меня к себе. Представляю, как глажу тебя по плечам, как подставляю шею под твои поцелуи… Как ты кладёшь руку мне на грудь… — Инеж!.. — хрипло простонал он и кончил ещё парой резких движений спустя, согнувшись, сотрясаясь от крупной дрожи, дыша рвано, с всхлипом втягивая воздух, и она почувствовала мимо воли, что сама задыхается и дрожит от этой картины. Она с опаской протянула руку, желая и не решаясь коснуться тяжело поднимавшихся и опускавшихся плеч. Теперь, когда всё вышло именно так, как она захотела, ею овладели сомнения: не слишком ли она поторопила события, не хватила ли лишнего, не было ли это принуждением с её стороны? — Всё… хорошо?.. — спросила она с неожиданной для себя робостью. Каз вдруг рассмеялся хриплым, каркающим смехом, чуть не напугав её. Полуобернувшись, он поймал её руку, притянул и легко прижался сухими губами к запястью. — Всё хорошо, — заверил он её глухим утомлённым голосом. — Спасибо. Она несколько раз набрала из крана тёплой воды в большой латунный кувшин — и смыла остатки мыльной пены с его плечей, спины и торса. Закутала, как большого ребёнка, в полотенце — огромное, пушистое, какого-то пронзительно счастливого зелёного цвета, роскошное, нелепое и неуместное на чердаке Клёпки. Шла в спальню вслед за ним, наступая на мокрые отпечатки босых ног на вытертых половицах. В спальне не изменилось совершенно ничего. Инеж внимательно рассматривала обстановку, отвернувшись от Каза, одевавшегося ко сну. Лишь свежие простыни да отсутствие пыли свидетельствовали о том, что кто-то заходил в комнату в последний месяц. Быть может, Каз давно съехал с чердака и устроился где-нибудь пониже и покомфортнее? Нет, ответила она сама себе: Каз Бреккер ни за что не стал бы проводить на пустующий чердак горячую воду. Она переодевалась молча, неторопливо. Снимала с себя лишнюю одежду и уютную, привычную и надёжную тяжесть кованого железа, оставаясь слишком лёгкой и уязвимой. Не таковы ли они теперь всегда друг с другом? Каз осторожно расплетал её косу. Инеж, закрыв глаза, млела, чувствуя, как его пальцы погружаются в её волосы, запутываются в них, нежно тянут отдельные пряди. Она знала, что Каз обожает её косу, и это знание удивительно обостряло все ощущения, вызывая у неё глуповатую гордость без особых причин. Они легли рядом и взялись за руки. Инеж с новой силой почувствовала, как ей не хватало Каза, не хватало этой простой недоступной близости и этого касания. Она тосковала по ним на корабле, засыпая на своей узкой одинокой койке. Когда-нибудь они станут засыпать, обнявшись. Когда-нибудь в не самом отдалённом будущем. Иногда во сне она приникает к нему и кладёт голову на плечо. Когда это случилось впервые, она проснулась, перепуганная шумом, с которым Каз свалился с кровати: судорожно хрипящий, задыхающийся, в холодном поту. Она пришла в такой ужас, что готова была обещать, что это никогда не повторится, но он, не успевший отдышаться, поймал её ладонь и, крепко стиснув, заставил поклясться в обратном. В последний раз, когда это случилось, она проснулась от того, что он неспящий, напряжённый и недвижимый под её щекой, легко гладил её по волосам свободной рукой. Она сделала вид, что спит, а сама долго слушала, как мерно и глухо стучит его сердце. — Ты можешь встречаться с Джеспером и Уайленом в «Гельдреннере», — сказала она. — И мы устроим эту встречу завтра же. Джеспер этого заслуживает. Ты этого заслуживаешь. Он не стал спорить, вообще не ответил, лишь чуть сжал её пальцы — с благодарностью, как ей показалось. Прочистив горло, спросил: — Как думаешь, могу я в следующий раз?.. Она уточнила строго: — Ты имеешь в виду, могли бы мы в следующий раз поменяться местами в ванне? Он усмехнулся. — Так что? Могли бы? Она всерьёз задумалась, прежде чем ответить. Попробовала представить. Так далеко, они тоже ещё не заходили, но для всего приходит своё время, ведь так? — Почему бы и нет, — ответила она. — Почему бы и нет.