По Обе Стороны Радужного Моста

Леви был на грани нервного срыва. Он ходил потный и ватный, как проперженный тюфяк для сна, с синяками под глазами. Словно бухой дед, в хмельном бреду позабывший дорогу домой и теперь на корточках допытывающийся у местного блохоперевозчика, где же здесь дом номер три, Леви терялся, когда ему задавали вопросы, и не мог членораздельно изложить ни одну свою мысль. Он злобно зыркал на разведчиков, на прохожих, на солдат в пропаренной ванной, перестал есть, перестал спать и… — Превратился в мешок с камнями. — А? — скривился Леви, жуя сухую корку хлеба — единственное, что все еще задерживалось в его желудке. Ханджи приятно улыбнулась, ткнула замасленным пальцем в блестящее стеклышко очков: — Это я все про твой диагноз. Ты стал мешком с камнями. Ну, то есть знаешь, как про людей иногда говорят? Что они — мешок с костями? Не знаешь?.. Я говорила это раньше и повторю опять: тебе надо больше читать, мой друг!.. Ну что же. Ты — мешок с камнями. Потому что ты похудел! Но из-за усиленных тренировок и низкого уровня жидкости в организме мышцы твои стали, как камни. Видно каждую. Вот ты и… — Мешок с камнями. Ясно. Какая изящная метафора, — Леви оборвал поток слов кивком головы и с силой влил в себя остатки чая. Моблит вскинул брови, но, встретив взгляд Леви, тут же спрятал комментарии на лице за чашкой. — Чем-то удивлен, Моблит? — Нет-нет. Приятно находиться в компании такого образованного человека. Леви махнул рукой. Потом отодвинул стакан в сторону и уронил голову на стол, уткнувшись в поверхность лбом. Стол пах тряпкой, пах хлоркой, пах столовой. Чем он не пах, так это возможностью заснуть, пробуждением аппетита и… Хотя нет. Определенный аппетит в Леви все-таки был пробужден. И уже давно. Он выпрямился, вскинул подбородок, порывисто встал из-за стола. Он не знал, действительно ли был на грани нервного срыва: ему казалось, что в своих переживаниях он никогда не позволял себе заходить так неосторожно так далеко. Срыв означает потерю контроля над телом и разумом. У Леви таких понятий в словарике ежедневно применяемых буквосочетаний не было. Но про срыв ляпнула Ханджи, а она выглядит, как человек, который разбирается в подобных вещах. Что, если он действительно ходит по тонкому льду? Что, если в решающий момент у него отвинтится нахрен крыша, и он подведет весь свой отряд, весь разведкорпус, станет причиной гибели десятков человек и, главное… Что, если он подведет Эрвина? — Леви! Ты куда? Голос Ханджи врезался между лопаток, но желания отвечать не было. Поступать так было грубо, и Леви не нравился себе за это, но он не глядя помахал Зоэ рукой и быстрым шагом направился прочь из замка, на улицу, туда, где некстати разгоревшиеся пурпурным щеки мог остудить порыв осеннего ветра. Потому что после того злосчастного свидания с Эрвином, с которого прошло уже почти две недели, он с трудом выносил даже мысль о его имени. А если он не успевал переключиться с внутренних перепалок с самим собой на что-то другое, и перед ним-таки вставало лицо Смита — все, пиши пропало. Шершавый язык горьких чувств неприятно облизывал внутренности, и он начинал жестоко страдать — страдать оттого, что так сильно жаждал Эрвина, что не получил его, что не мог получить его, что жизнь снова влезла со своей расстановкой сил в его дела; что счастье — совсем, блять, как всегда! — оказалось таким трагично коротким. Вывалившись на улицу, свернув за угол, Леви уткнулся лицом в ладони и, прислонившись спиной к кирпичной кладке, съехал на корточки. Пальцы перед покрасневшим, вспотевшим лицом образовали зазоры. Он смотрел сквозь эти узкие щели на мир, как из-за стройного ряда металлических прутьев, за которые его заключали обстоятельства — раз за разом, день за днем, куда ни подайся, везде тюрьма! — и тяжело дышал, не в силах ничего поделать с захлестнувшим его отчаянием. Жаждой. Всепоглощающей пустотой в груди, которая отдавала ноющим, тянущим чувством в каждый нерв его тела. — Я так сильно хочу тебя, — сухими искусанными губами прошелестел он. — А ты опять умчался в эту гребаную Митру. И что мне делать без тебя так долго?

*

Эрвин ликовал. Вот уже две недели он был бодр и весел, и даже Митра и бюрократические препоны не могли повлиять на его настрой. Он ощущал необычайный прилив сил — и от этого его походка обзавелась лишней парой ладно смазанных пружин, от этого его подбородок был гордо вздернут к небу и даже волосы приобрели особенный, пшенично-золотистый отлив, от которого над его головой будто бы распространялось сияние, складывающееся в нимб. Для такого душевного подъема у Эрвина Смита было несколько причин. Причина первая: оставалась только одна экспедиция — всего одна! — и разведчики пережили теплый сезон. Его лично ждет уютная кабинетная работа, стратегии, тактики, зимний карнавал… Он редко об этом рассказывал, но втайне любил затишье холодного времени года. В конце концов, приятно было жить, когда не нужно каждые три недели ходить на похороны. А вот вторая причина… Хотя, конечно, какая вторая? Это первая, нулевая, это — точка отсчета! — главной причиной, конечно же, был Леви. Эрвин с трепетом опять и опять просматривал в своей голове картинки, в которые память перерисовала их первое свидание. Одна за другой они проносились перед ним, как волшебный сон: неловкость встречи, радость момента; прогулка под луной; касание рукой; их нагая откровенность, осознание принятия; Леви перед ним на коленях, дающий Обещание; вкус яблок на губах и его губы напротив — чего Эрвину стоило их не коснуться! Он сдерживал себя, как мог. Собрал весь свой контроль в большой, крепкий кулак. А позже, когда добрался до спальни, когда запер дверь на ключ, когда звук расстегивающейся ширинки дрожью отозвался во всем теле, заставив волоски подняться, — позже он вобрал в большой и крепкий кулак себя. Доводя себя наслаждением до исступления — до выступившего на лбу и мощной груди пота, до нежного сияния искренних слез в уголках красивых глаз цвета неба — он забывался и находился, с одним и тем же именем на губах — оно было ниточкой, приводящей его к себе и уводящей его от себя же так далеко, что из его памяти стиралось собственное имя. Леви. Леви. Леви. Леви… Почему не поцеловал его? Почему затянул? Ах, бедный мой мальчик!.. Ну как же — почему? «Я бы ни о чем другом думать не смог, где поцелуй — там и наспех расстегнутые брюки, и смятая трава, и восторг — но и опасность боли, спешки, опасность быть застанными с поличным», — так думал Эрвин. Все требует тщательного планирования. Каждый шаг должен быть логически обоснован. Всему — свое время, свой час. А пока… Эрвин встал перед зеркалом, поправил воротник рубашки, пригладил волосы. Подался вперед, коснулся крепким пальцем жесткой нижней губы. Распростер широкую ладонь, положил на кадык, чуть сжал, прикрыл глаза. Выдохнул. Раздался стук. Эрвин открыл глаза, выпрямился. Позвал приятным уху голосом: — Войдите. Дверь приоткрылась. В спальню Смита просунулась голова розового солдата: — Капитан Смит, вам письмо? — Что же так неуверенно? — рассмеялся Эрвин добрым смехом сытого жизнью человека. — Давайте, Шульц. В его ладонь вложили конверт. Сердце радостно заколотилось в груди, когда внимательный взгляд зацепился за уже выгравированные на нем крючковатые буквы. — Если что-то срочное, — раздался голос Шульца, — могу подождать, пока вы напишете ответ, и тут же… — Нет-нет, я сам. Спасибо, Шульц, — сдвинув густые брови, серьезно, исподлобья кивнул Эрвин солдату. — Дело особенной важности. — Так точно! Дверь захлопнулась. Эрвин, поджав губы, прислушивался, ожидая, когда шаги в коридоре стихнут. А затем, вмиг растеряв всю собранность, сбросив маску, улыбнулся взволнованной улыбкой и уставился на конверт. Кому: Капитану Смиту От: Старшины Леви

*

«Докладываю по вопросу, заданному вами в прошлом письме. Да, я тренируюсь по 10-12 часов в день. Но вам не нужно беспокоиться. Я знаю, что перевыполняю норму, которую определили для среднестатистического разведчика. Однако вы сами подчеркивали, что мои способности превосходят способности обычного солдата. Поэтому я считаю, что и заниматься должен больше остальных. Здоровье в порядке. Вес тот же. Ем нормально. По вашему распоряжению дежурил в столовой. По запросу младшего лейтенанта Йохансена заменили свинину на рыбу, так что жарили рыбу. Солдаты были довольны, мл.л. Йохансен, показалось, не особо. Наверное, что-то все-таки сделали не так. Ст.л. Зоэ сказала, что жареная рыба навеяла ей воспоминания о сошеми (?). По ее объяснению я понял, что это фактически сырая рыба, аккуратно нарезанная. Зоэ говорит, это очень вкусно, но я как-то неуверен. Мы же не едим сырое мясо? Было бы странно есть сырую рыбу. Но если вы, конечно, распорядитесь, я попробую. Я доверяю вашему суждению. — Т. Леви СТБ»

«Жареная рыба звучит очень вкусно. Уверен, что все с ней было так. Довольные солдаты — лучшее тому доказательство. Очень жаль, что ты по 10-12 часов проводишь на тренировках. Искусство войны, которым ты обладаешь в полной мере, скрашивает наше пребывание за стеной. Но твои регулярные дежурства на кухне бесспорно скрасили бы наши будни в стенах замка.

По поводу сырой рыбы — думаю, старший лейтенант Зоэ имела в виду сашими. Это действительно очень вкусно и безопасно — в умеренных количествах, разумеется. Ты прав: в необработанной рыбе содержатся паразиты, поэтому ее бездумное потребление может привести к тому, что паразиты передадутся человеку. Однако куда страшнее встретить титана, чем заполучить глисты.

На более серьезной ноте: спасибо за подробный отчет о твоей подготовке. Я учту эти данные при корректировке плана следующей вылазки. Однако я убежден, что ты не до конца откровенен со мной. Старший лейтенант Зоэ переслала мне твои показатели. У тебя минус 4 кг веса. Если так и дальше пойдет, я не побоюсь призвать весь офицерский состав и заставить держать тебя, пока я лично буду тебя кормить. Не думаю, что зрелище будет для слабонервных. Заранее сочувствую новобранцам. Так что не вынуждай меня просить от молодых ребят подвига еще в стенах замка. Это приказ: ешь.

Т. Смит

СТБ”

«Моя жизнь определенно, наконец, повернулась ко мне передом. Я вижу значительные улучшения: раньше сильные мира сего желали угостить меня тумаками — сейчас мой капитан грозится лично меня накормить. Кажется, я на полшага ближе к зачислению в списки оптимистов. Использую энергию позитивного мышления для корректировки плана своего питания. Надеюсь, не окажусь атакован паразитами, если корректировка заведет меня на нехоженные тропы кулинарии. Зимой буду рад больше времени проводить на кухонных дежурствах. Что обычного готовится в разведкорпусе в холодное время года? Что из этого вам нравится больше всего? Т. Леви СТБ»

«Не думаю, что тебя ожидает большое число нехоженных троп кулинарии. Просто не слушай ИКС и все же мой все фрукты и овощи. Они не станут более органическими, если есть их грязными.

Я правда надеюсь, что ты серьезно отнесешься к вопросу питания. Вылазки за стену изнурительны — тебе об этом уже известно. Я кое-что разузнал на эту тему, так что на вечер запланировал визит к нашему общему знакомому.

Зимой мы едим много вкусного. Мы празднуем Рождество — ты слышал о таком празднике? Жарим индейку, готовим пюре. Печем огромный кекс с имбирем, украшаем клюквой. Но моя любимая часть — это печенье. У нас есть несколько умельцев, Руни в их числе, кто отменно его делает. Зимой приятно чем-то эдаким, домашним, похрустеть за чаем.

Т. Капитан

МТБ”

«Надеюсь, к нашему общему знакомому вы отправитесь за новым сервизом? Когда вы написали о хрусте и о чае, я вспомнил о ваших чашках с изображениями мух, а там фантазия побежала дикой лошадью по полям свободы… Кстати, как ваша Снежная? Выезжаете? По поводу ИКС — не бойтесь. Я не буду слушать советы ИКС, потому что я никогда не слушаю ИКС. Возможно, количество времени, проведенное с ИКС в последние дни, наделит меня внешним сходством с ИКС. И, когда вы приедете, то обнаружите, что я сделался их абсолютной копией — только ниже и шире в плечах. Я представил сейчас себе это (ИКС сказали, что у меня нет воображения и мне нужно больше читать, так что я начал, и вот результат), и мне, честно говоря, не очень понравилось. Я никогда не просил спасения, но сейчас, наверное, настал тот самый, особенный, случай. Про Рождество слышал. Мы не праздновали его, конечно. Откуда под землей взяться такой огромной птице? Но 25 декабря — это и мой день рождения, так что И. и Ф. всегда находили на ужин что-то необычное. Однажды притащили козий сыр. Это было очень странно. Оглядываясь на утро 26 декабря, понимаю, что в сыре было очень много паразитов. Тоже захотелось печенья. Т. Леви СТБ»

«Это НЕ мухи. Мы это обсуждали.

Тебе привет от С.К.

Хорошие новости: план был утвержден сегодня днем, так что осталось совсем немного: финализирую финансовые вопросы и возвращаюсь домой. Дня 3-4 максимум. Все же нельзя допустить, чтобы ты стал копией ИКС. Многое нужно обсудить лично с офицерами и отрядом. Твоя роль выросла еще. Так что… говорить будем долго.

Снежная печалится в конюшне. Ее хорошо кормят, но той свободы, по которой твои мысли так плодовито скачут во все стороны света, ей недостает. Она завидует тебе, Леви. Ты можешь созерцать родные просторы — она же через щелочку глядит на каменный мир.

А еще, Леви, мне кажется, эта беловолосая гордячка тоскует по своему другу Мгле. Очень остро ощущает отсутствие черногривого красавца рядом. Когда в соседнем стойле нет этого видного жеребца, жизнь стремительно утрачивает былую яркость. И сколь бы высокого качества ни была местная морковка, она и на четвертую часть не такая сладкая, как та, которую можно разделить с любимым другом.

P.S. Очень жаль, что так обернулось с козьим сыром. Поразительно, но впервые слышу о дате твоего рождения. Почему этого нет в твоем файле?

Т.Э.

СТБ”

Вам известно, что обычного человека приветы от С.К. могут довести до ручки?

Ты не обычный человек. Думаю, ты справишься.

Дня рождения не было в файле, потому что я его не говорил. Это очень плохо?

Нет. Но я рад, что вопрос прояснился. Люблю знать такие вещи — особенно о своем отряде. Было бы неловко ненароком дать тебе дежурство вне очереди в такой день.

Я бы не расстроился. Меня не волнует собственный день рождения. Когда, кстати, ваш? Я тоже не знаю.

14 октября. Мне нравятся дни рождения.

Поговорил со Мглой. Сказал, ему очень жаль, что давно не видел вашей ладной кобылки. Так и сказал — «ладной кобылки». Блондинки очень в его вкусе. Понимаете? Мечтает, чтобы тот узкий обзор, который открывают перед ним его шоры, был целиком захвачен только ей одной.

*

Часы пробили семь вечера, и Леви только возвращался с тренировки. Он провел в воздухе, навскидку по его оценке (и по крикам недовольной Ханджи, которой Эрвин в письмах однозначно писал и подчеркивал — дважды, красными чернилами: «Не позволять перенапрягаться!»), около шести часов — с перерывами на другие физические занятия и, конечно, воду. Все его тело пламенело: каждый нерв, каждая мышца. Он так устал, что еле соображал, кто он — где уж тут понять, в каком направлении двигаться? Поэтому в надвигающихся сумерках он даже умудрился немножко заблудиться, и если бы не Томаш, неожиданно пришедший ему на помощь, неизвестно, сколько времени Леви бы бродил в поисках дороги домой. Он мечтал только об одном: вымыться. Избавиться от запаха пота, въевшегося, казалось, в волосы, надеть сухое, чистое. А потом завалиться в кровать, поленившись оторваться рожу от подушки, и так и спать, дышая гусиным пером. Представив себе это блаженство, Леви устало прикрыл глаза. Леви прикрыл глаза и неожиданно поленился их открывать. Так можно было врезаться в дерево, в какого-нибудь зеваку, но он так обессилел, что ему стало все равно. Все его мысли оказались поглощены идеей ванной, все его ресурсы были брошены на этот невозможный маршрут, и потому он, не видя округлившихся глаз Томаша, не слышала ничего, кроме собственных внутренних стенаний, просто сделал нужный поворот и оказался на тропинке, ведущей к замку. А у конюшен со Снежной, улыбаясь счастливой белозубой улыбкой уверенного в себе человека, уже спрыгивал он — Эрвин Смит.

*

Новость о том, что Эрвин вернулся, всколыхнула весь разведкорпус. Но Леви об этом, конечно, не знал. Прошлым вечером добравшись до душевых, в полубессознательном состоянии расправившись с мытьем себя и стиркой одежды, бросив свое измятое, истерзанное тело поверх одеяла, он моментально отключился и проснулся только — к собственному изумлению — после восьми утра следующего дня, проспав около двенадцати часов. — Черт, как песком засыпали! — тихо выругался он и кое-как сел на кровати. Болело все, все тело было тугим: не гнулись колени, локти, не поднимались руки. Голова была тяжелой, во рту пересохло. Шатаясь, Леви встал на ноги. Подошел к общему графину на подоконнике: пусто. Поняв, что не сможет согнуться, чтобы обуться, опять присел, кое-как расправился с ботинками и зашагал в кухню. Вдоволь напившись, Леви вытер рот рукой, взял кипятку и пошел обратно. Пнул дверь в свою спальню. Пнул и вдруг замер. Во-первых, в комнате очень приятно пахло. Но чем?.. Во-вторых, на его тумбочке что-то лежало. Какой-то сверток. В голове сразу же, один за другим, стали проноситься невероятные сценарии. В каждом из них главная роль, само собой, отводилась Эрвину, ведь только он — когда? пока он спал или только что? — мог что-то оставить у него на тумбочке. Он и думать забыл о Ханджи, о Моблите, о Руни — Эрвин, один Эрвин пульсировал в его голове страстной, навязчивой идеей. — Но он же в Митре, — сдвинул брови Леви. — Возвращается только завтра. Он же так писал. Леви подошел к своей тумбочке, осторожно поставил кипяток, сел на краешек постели. Внезапно задрожавшими руками потянулся к свертку. Теплый. Сделал вдох, открыл. Внутри лежало два пирожка. Вот чем пахло, черт его дери! Свежайшие мерзавцы. Вот посмотреть — Леви с восторгом, аккуратно, как драгоценность, как самую дорогую для него на свете вещь, повертел левый пирожок — масло еще так и блестит на тусклом солнце сентября. Эти плоды кулинарного мастерства в его руках пахли картошкой с зеленью и — о черт возьми! — мясом, были так чудесно пожарены — до щемящей сердце, милой взгляду золотисто-рыжей корочки. Все в них обещало насыщение — не только тела, но и души, самого твоего человеческого нутра — потому что в этой простой ароматной еде таилась сила, способная растопить любое сопротивление жизни, любую боль; потому что еда — это забота. Так говорила Изабель. Эмоциональное и физическое истощение Леви внезапно ударило по нему, как по голове — бревно. Он отложил пирожки, прижал к глазам ребро ладони — жирные от масла пальца предусмотрительно не сжимал — и почувствовал, как по щекам потекли горячие слезы. От кого это? Ну от него же? От него? Он здесь, он вернулся? Его можно увидеть? Леви замерз и устал. Ему больше всего хотелось, чтобы рядом оказался тот, кто сможет дать ему кров. Дать ему отдохнуть, закрыв глаза и забыв обо всем. Тот, рядом с кем можно просто жить. Леви вытер немытое лицо рукавом, снова взялся за пирожки. Потянулся к свертку. Из него выпала коротка записка. «Приятного аппетита, мой хороший» Леви сглотнул. Первым порывом было вскочить — и он действительно рывком встал на ноги, не понимая, когда именно Эрвин заходил к нему, не понимая, как он умудрился его пропустить и, главное, не представляя, где теперь его искать. Но потом Леви себя осадил. Он вытер руки, заставил себя спрятать записку под подушку. Заварил, наконец, чай. — Ты не видел его больше двух недель. Побежишь к нему, как сумасшедший? Зареванный, немытый, с этими впадинами на щеках? Нельзя. Нельзя! Надо поесть. Он старался же, вот купил тебе… Надо поесть. Садись. И он послушался себя, и сел, и стал медленно, бросая все силы на то, чтобы прочувствовать каждый кусочек, насладиться полнотой, богатством аромата, есть свои пирожки.

*

Вымыв лицо ледяной водой, Леви заглянул в зеркало, омытое свежими брызгами: ну и рожа. Мятая, как штаны на заднице. Но что поделать? Он снял спальную рубашку, обтер руки, торс, рельефный живот. Рука дрогнула, когда пальцы коснулись кожи ниже пупка, там, где она должна быть наглухо закрыта от мира брючным поясом. Нет, нельзя отвлекаться! Леви натянул чистую одежду, провел ладонью по затылку: эх, отросли волосы! Возможно, Эрвин согласится подстричь?.. Он расчесался и, уперевшись ладонями в раковину, уставился на себя в зеркало. Напряженный, с глазами-лезвиями, со взглядом-молнией, он насторожил даже самого себя. Уголок тонкого, сурового рта дернулся. Где может быть Эрвин? Расправив плечи, смачно отрыгнув пирожками, Леви решительным шагом вырулил в коридор. Он дошел до двери в кабинет капитана, но каким-то животным, шестым, чувством ощутил: нет его там. Для порядка постучал, дернул за ручку: тишина. Где же он? И внезапно его осенило. Эрвин не мог накормить только одного черноволосого жеребца. Леви был без УПМ, но на улицу вылетел. Он шагал так скоро, что преодолевал не расстояния, а время. Солнце закрывало обзор, приходилось уродливо щуриться и прикладывать руку ко лбу козырьком, как седому рыбаку, который пытается рассмотреть, что же там, впереди, за краем водной глади. Он нервничал, но он не знал, чего боялся. Что все же ошибся и не найдет его там или боялся, что… найдет? Боялся себя, своих чувств? Боялся, будто самоконтроля в нем только и осталось на то, чтобы пересечь эту поляну с тихо жухнущей травой, на которой кто-то разлил медовое солнце, и войти вон в те высокие, приоткрытые двери конюшни, откуда уже тянет сеном и доносится ржание?.. Сердце Леви билось, как сумасшедшее. Ритм отбивался так быстро, что он невольно прижал широкую ладонь к занывшей от издевательств груди. Шаги замедлились. Расстояние до дверей — увеличилось. На негнущихся ногах Леви подходил все ближе и ближе, даже не подходил — крался, как-то сбоку и словно чуть пригнувшись, пока, наконец, ему в живот внезапно не вонзили тяжелую стрелу из железа, не пробили насквозь солнечное сплетение, не выбили из него дух, не заставили ртом отчаянно хватать воздух. Эрвин стоял в широкой, длинной полосе солнечного света. Он улыбался. Рукава его рубашки были подняты, ворот — чуть расстегнут: обнажилась ключица, кусочек идущей колесом груди; волоски на сильных, мускулистых руках, где мускулы эти, напрягаясь и переливаясь, казалось, наслаждались трудом и благодарили его за его простоту, золотились; и золотилась и его голова, и брови, и ресницы, и весь он, в белом, высокий и сильный, был обласкан этим потоком сладости, жил в нем; поток, казалось, следовал за ним по пятам, преданно откликаясь на каждое движение: куда он, туда и я — такова моя воля. Эрвин погружал руки в воду — он обмывал в лохани отрез чего-то матерчатого, выжимал, обтирал морду покорно жующей морковку Снежной, опускал ткань в воду вновь, обмывал, выжимал — и так по кругу. Все звуки выключились. Осталось только мерное плескание воды, тихий хруст морковки и этот едва различимый, дорогой сердцу звук, когда Эрвин, глядя опять и опять на свою лошадь, улыбался ей и шептал нежности. Леви замер. Сраженный красотой этого момента, сраженный красотой Эрвина, любовью, и светом, и жизнью — ее наполненностью, целостностью. Это был простой, прямолинейный миг, искренний в том, как он есть. Что-то красивое — что-то прекрасное — просто было. Существовало здесь, в эту минуту, в этом месте. А Леви посчастливилось на это наткнуться. С ним или без него, эта красота останется здесь. Продолжит происходить. И так по всему миру: где-то — видишь ты это или нет — что-то постоянно происходит. Поразительно как-то. Правда же? Это открытие сразило Леви наповал. Взбудораженный этими мыслями, чувствами, он неосторожно сделал шаг вперед и вступил прямо в поток льющегося в конюшню света, отбросив длинную тень. Эрвин, мгновенно распознав перемену, повернул голову в сторону. Леви стоял перед ним, весь расчувствованный, словно разомлевший, с несмелой улыбкой на маленьких губах. Но внутри него пылал пожар — и Эрвин сразу угадал, что это пожар привел его сюда, к нему; что улыбка может быть несмелой, но робким Леви не назовешь никак. — Привет, — прошептал Эрвин, почему-то не сумев повысить голос; он отложил ткань, и сполоснул руки, и выпрямился, вытирая большие ладони о рубашку на груди. — Привет, — так же тихо отозвался Леви. Они стояли молча, неотрывно глядя друг на друга на протяжении долгого времени. Словно обновляя в памяти каждую черту, ласкали взглядами лица, руки — и все, что было незримо. Не сговариваясь, не разрывая зрительного контакта, отошли в сторону, от света, во тьму, укрылись в тишине, в утре, затерялись среди суеты бодрствующего мира. Они шли друг к другу все ближе и ближе, пока, наконец, расстояние между ними не сократилось до пары коротких, финальных шагов. Эрвин сразу, мгновенно, вытянул руку, ухватился ладонью за макушку Леви, запутал пальцы в черных волосах; как лев, жадно сжал затылок, ни на секунду не переставая его гладить. У Леви перед глазами все поплыло. Эрвин надавил на него, вынуждая сделать шаг и сам делая шаг навстречу. Жадно втягивая его запах, на мгновение прикрыв глаза, гладя его волосы, свободной рукой сжимая его плечи, шею, он прошептал сухим, отрывистым шепотом, как если бы шепот был живым и изнемогал от жажды: — Ты поел? — Да, спасибо, — скороговоркой выпалил Леви. Он поднял глаза на Эрвина, посмотрел в два неба напротив, выстрелил стальными молниями ему в самое естество, в самую суть его и… Вытянул правую руĸу, схватил Эрвина за воротниĸ рубашĸи, сжав пальцы таĸ, что побелели ĸостяшĸи. Решительно толкнул его назад, прижимая ĸ столбу — выбивая из него тихий вздох удивления и удовольствия. Сделав один большой шаг, прижавшись к нему вплотную, он вытянулся и одновременно положил левую ладонь на ĸрепĸую, широĸую шею Эрвина сзади. Леви с силой на нее надавил, заставляя наклониться, но и без грубой силы мужчина, которого он так страстно желал, по которому так тосковал всю свою, наверное, жизнь, уже склонил перед ним голову. Леви встал на носочки, приблизил — чувствуя, как одна рука Эрвина зарывается в его волосы, а другая мнет его одежду, как будто желает растереть ее в пыль и добраться до голой кожи, до его горящей плоти — приблизил свое лицо к его лицу. Тихо выдохнул, заглянув в глаза напротив, коснувшись кончиком маленького носа носа Смита. А потом Леви закрыл глаза и припал губами к прохладным губам Эрвина. Ощутив наĸонец их вкус, нарастающее тепло, их завоевываемую его напором мягĸость, ощущая жар его ĸрепĸой шеи под своей ладонью, Леви поцеловал его снова, впиваясь в его нижнюю губу с наслаждением, пронзающим все его тело. Это было таĸ сладĸо — целовать Эрвина, что хотелось, чтобы этот миг не кончался никогда. Хотелось раствориться в нем, потеряться, забыться, и Леви и растворился, потерялся. Забылся. — Леви, — прошептал Эрвин тихо-тихо ему в самые губы и нежно провел ладонью по его щеке. И Эрвин ответил на его поцелуй — ответил неумолимо, жестоко, с силой и опытом стирая невинность, от которой Леви так отчаянно желал избавиться — потому что в его страсти к Эрвину не было ничего невинного, но это не делало ее, или его, или их плохими — Эрвин впился в его губы своими губами, решительно сминая все неуверенные слова, и незримую дрожь от боли, въевшуюся Леви в душу, и уча его — а Леви легко учится всему физическому, он сам так неосторожно этим похвастался! — уча его отзываться и звать; соблазнять и соблазняться. Кончик языка Эрвина медленно и жарко очертил нижнюю губу Леви; от неожиданности и удивления он приоткрыл рот, и язык Эрвина, довольный этой победой и только ее и ждавший, скользнул внутрь. Игриво лаская рот своего любовника, сплетаясь с ним языками, Эрвин ввязывал его — все глубже, опаснее — в это влажное, кипятящее кровь, включающее стоны и развязывающее руки дело, от которого тишина любой комнаты мгновенно наполнялась намеком на глубоко интимные дела. Леви отзывался на каждое движение рук Эрвина, на каждое движение губ и языка. Он широко распростертыми ладонями ласкал его грудь; не помня себя, скользил пальцами под ткань рубашки, тонкой алкоголички, тянул за волоски на груди, тихо стонал в открытый рот человека напротив. Он не заметил, в какой момент к столбу оказался прижат он сам; не заметил, когда внизу его живота разгоревшееся пламя приобрело вполне конкретную физическую манифестацию. Почувствовал только, как рука Эрвина, ласкавшая его затылок, шею, плечи, спину, скользнула на его ягодицы и с силой сжала. А потом вдруг накрыла его выступившее мужское естество и нежно-нежно прошлась вверх и вниз. — Господи, ты уже такой твердый, — влажно прошептал Эрвин треснувшим голосом ему в ухо. У Леви искры брызнули из глаз. Дрожащими руками он обвил шею Эрвина, стал припухшими губами целовать его мощный кадык. Потом остановился, замер, глаза в глаза: — Я так сильно хочу тебя. Лицо его Эрвина просияло. Он широко улыбнулся, склонился над ним, обнял правой рукой за талию, левую упокоил у него на щеке: — Я тоже безумно тебя хочу. Потрогай. И вдруг Леви понял, что мысль, которую он лелеял все это время — будто ему в живот упирается нога Эрвина — такой большой и крепкой она была! — оказалась глупым самообманом. Нога была вовсе не нога. Эрвин положил ладонь Леви на то, что не могло физически достигнуть таких вот, м-дэ, размеров. Но достигло. Влажными глазами посмотрев на Эрвина снизу вверх, Леви проговорил одними губами: — Эрвин. Это же моя… мечта. Эрвин тихо рассмеялся. Снова припал к нему губами — только целовал его нос, лоб, щеки, шею, мочки ушей, касался его всего — от чего Леви казалось, что еще мгновение, и эта похоть, эта страсть поглотят его без остатка, и они прямо здесь, прямо в этой конюшне разденутся и завладеют, наконец, друг другом. Леви подумалось — мельком — что истории про сеновал всегда казались ему пошлостью, порождением скудного деревенского ума простого человека, которому в жизни только и надо, что поесть да потрахаться; но сейчас! сейчас идея оказаться поваленным на сеновал, идея наблюдать, как Эрвин стянет с него, с себя белье, чувствовать, как ляжет сверху на него, как подомнет его под себя, как сделает с ним все, что захочет, — о-о, эта идея с сеновалом казалась ему сейчас очень разумной, очень подходящей; простите, деревенские люди, вы, кажется, знаете толк в жизни — вы и вы одни. О, да, Эрвин, вот здесь, вот так… Давай чуть в сторону, там, видишь — там есть мягкое, там можно прилечь… Но в тот самый момент, когда сознание Эрвина почти полностью перегорело и отключилось, стерев понимание того, где они, кто они, — он скорее по-животному почувствовал, чем услышал, что в конюшню кто-то идет. — Любимый, позже, — проведя ладонью в последний раз по щеке Леви, с ненавистью к жизни отрываясь от него — такого своего, желанного, податливого, прекрасного, совершенного, теплого, с такой готовностью откликающемся на его зов, с такой любовью, господи! — Эрвин прижал к нему губы — коротко, нежно, ласково — а затем в несколько уверенных движений привел в порядок его и себя. — Видок у нас все равно пиздец, — понявший все Леви, тяжело дыша, приложил ладони к пылающим щекам. — У меня такой стояк, что сейчас штаны порвутся. Я про тебя молчу. Гигант, блять. Эрвин, обнажая клыки, проводя мощной пятерней по золотистым волосам, хрипло, возбужденно рассмеялся. Леви как из пистолета выстрелили — он пулей отскочил от него в сторону, метнулся к своему Мгле, тайком морщась и страдая от боли в паху, и упал перед конем на колени. — М-да, — закатила глаза кобыла, — я все видел, вообще-то. Как ты тут сосался с капитаном. — Мы не сосались! Это был страстный поцелуй! — какого-то хрена вступил в полемику с лошадью Леви, машинально занявшись ее подковами. — Ой! А че ты весь в слюнях тогда, как корова языком прошлась? И-го-го, и-го-го! — О! Капитан! — раздался голос Томаша за спиной. — О, Леви, и ты здесь. — Нашел командующего пораньше тебя, — прошипела какая-то гнида. — Томаш, Магнус, — раздался ровный — такой, сука, ровный! — голос Эрвина. Леви обернулся. Томаш, Йохансен, его подчиненная Ангела и еще пара солдат, кажется, участвующих в будущей вылазке, обступили Смита. — Леви, — позвал Эрвин его, и у Леви на теле все волоски встали дыбом от звука его голоса. — Да? — он чуть повернул голову. — Сбор сегодня в 12. Заберешь Томаша с тренировки и подойдете в мой кабинет. — Так точно, — отозвался Леви и снова повернулся к Мгле. Мерзкая кобыла нагло ухмыльнулась и стала чавкать сеном. — Рожа твоя квадратная, только и делаешь, что иголки в меня втыкаешь… — вздохнул Леви и продолжил вычищать подковы.

*

Леви не сдержался. От желания ĸружилась голова, и он, выйдя с конюшни, быстро, решительно, уверенно пошел в свою спальню. Он захлопнул дверь, подпер ручку стулом. Дыхание было глубоким, тяжелым, ходила ходуном его крепкая грудь. Леви замер, прислушиваясь к себе, к звукам вокруг: за окном, вдалеке, перекрикивались разведчики, пели птицы; внутри же… внутри же с жарким треском горели дрова феерического костра, который необходимо было потушить. Столько раз он оказывался на грани этого спасения — и столько раз себя прерывал. Но сейчас, когда у него есть не фантазии, нет — реальные воспоминания, когда его тело еще хранит тепло рук Эрвина, его касания, когда губы еще так соблазнительно, многообещающе налиты кровью, не действовать больше нельзя. Через брюки Леви решительно наĸрыл себя ладонью и с наслаждением сжал свое естество, прикусывая нижнюю губу и позволяя тихому вздоху наполнить комнату совсем другим настроением. Он подошел к кровати, рухнул на нее, ĸаĸ подĸошенный, расстегнул ремень, ĸое-ĸаĸ справился с ширинĸой. Сильная руĸа с длинными пальцами, с выступающими венами и ĸрасными ĸостяшĸами медленно, ĸасаясь горящей оголенной ĸожи плосĸого живота, сĸользнула в ставшие влажными трусы, наĸрыла главное. Сожмурившись, прислонив голову ĸ стене и тяжело задышав, Леви стал ритмично двигать по члену ладонью. Опять и опять в своей голове он проĸручивал сцену в конюшне: решительно толĸает Эрвина в грудь, прижимает ĸ столбу, наĸрывает губы раз, целует — два, потом Эрвин шепчет его имя — «Леви», проводит пальцами по щеке; заталкивает свой язык ему в рот, и вот его руки уже везде: лицо, шея, спина, ягодицы. Низ его живота. Толĸает Эрвина в грудь, прижимает ĸ стене, наĸрывает губы раз, целует — два, потом шепчет его имя, проводит пальцами по щеĸе, засовывает язык ему в рот, трогает его везде. Толчоĸ в грудь, прижать ĸ стене, поцеловать раз, поцеловать — два, потом — запах Эрвина, голос — «Леви», ĸасается лица, язык во рту, жадные желанные руки на теле. Толчоĸ, стена, поцелуй раз, поцелуй два, ĸасается лица, язык во рту, руки на теле. Толчоĸ, стена, поцелуй, жадный поцелуй, исĸры под глазами, сжимается внизу живота, пальцы ĸасаются лица, проводят по щеĸе, и еще один толчоĸ, и снова стена, и снова поцелуй, и второй, а там третий, и одежда летит ĸ чертям собачьим, и он чувствует его эреĸцию, и становится перед ним на ĸолени, и Эрвин ĸасается его лица, проводит по щеĸе и шепчет задыхаясь — «Леви».                   — Эрвин… — отрывисто, одними губами прошептал Леви и… — Эй! Эй, кто там?! Открой! В дверь раздался нетерпеливый стук. И опять, и опять голос требовал распахнуть дверь, «иначе придется принять соответствующие меры». С глухим раздражением, со всей силы Леви ударил кулаком по кровати и вжался вспотевшим лицом в подушку. Во всем теле пульсировало и билось удовольствие, скорой походкой растворяющееся в неизвестном направлении, хотя он вот-вот и добрался бы до его приносящего облегчение и ясность ума пика. Тяжело выдыхая бешенство, неудовлетворенность, чувствуя себя глупо из-за того, что так поддался на импульс, что оказался пойман, Леви встал на ноги, привел себя в порядок. В два шага оказался у двери, убрал стул, распахнул дверь. — А, Леви? — удивился Серж Рокар, его сосед. — А ты чего не открывал? Что делал? — Дрочил! — сморщился Леви и, отодвинув его в сторону, быстрым шагом направился в уже ледяной душ.

*

— Ну что же, — Эрвин с горящими глазами хлопнул в ладони, быстро растер кожу, задержал взгляд на каждом из присутствующих — у Леви от этого взгляда все внизу живота провалилось — как если бы бабочка вдруг решила покончить жизнь самоубийством и, воскликнув «а, в пизду!», кинулась с одуванчика вниз, в высокие летние травы, сложив витражные свои крылья. Леви сжал свое колено, подался вперед — все непроизвольно, все без понимания, что делает, зачем. Хотелось одного: к нему, на него, под него — к его рукам, губам, ногам. Утренние приключения напитали его, но не утолили жажды — ему не хватит, никогда не хватит вот этой вот игры, вот этого «по чуть-чуть». Заполнить эту выжженную землю водой и превратить его в чистое, широкое, красивое озеро сможет только Эрвин, опять и опять дающий Леви то, в чем он так нуждается. Ах, Эрвин! Стоит перед ним такой красивый: в этой беленькой свеженькой рубашечке, светлых брючках, с идеальной прической — строгий, хороший и неприступный. И он оставался хорошим, был самым лучшим рядом с ним — но точно не строгим и совершенно не неприступным. Он был самым искусным преступником, вором чужого спокойствия в груди и прохлады в штанах, был заклинателем низшего и высшего — он, Эрвин. Стоит, смотрит на него, улыбается улыбкой красивого, уверенного в себе человека — такую мог, несмотря на желание, позволить себе далеко не каждый мужчин. А этот мог. Она была создана для него. Даже сиди Эрвин сейчас на табуретке с флягой в руках и при пузе, он все равно был бы неотразим: энергия решала все. — Да, Леви? — поднял он вопросительно брови. — Да, — тихо выдохнул Леви и тут же опомнился: замечтался! — Простите его, капитан, — Джерард похлопал Леви по плечу. — Этот парень так много тренируется, что иногда кажется, будто он засыпает с открытыми глазами. — Пф! — фыркнул Леви и уставился на него: — Когда такое было? — Да вчера, — пришел на помощь другу Томаш. — Я в замок шел, а ты плутал там вокруг трех сосен. И потом как в отключке, с закрытыми глазами, шел домой. А я тебе кричу: «Леви, командующий Смит вернулся! Здороваться пошли!» А ты как шел, так и… — Ну хватит, — миролюбиво пресекла препирательства Руни и подняла немного виноватый взгляд на командующего, но он… был в прекрасном расположении духа. И беззвучно смеялся, чуть присев на краешек рабочего стола, опираясь большими ладонями на его поверхность, наблюдая за жизнью своего отряда. — На всех нас находит подобная усталость, — кивнул Эрвин в сторону Руни. — Давайте для удобства всех я повторю все с самого начала. Отряд благодарно закивал. Эрвин улыбнулся: — Наша задача — закрыть цикл вылазок в Хайн громко, показательно. Для этого я запланировал облаву в лесу гигантских деревьев, операция называется «Ёлочные игрушки». Роль елочных игрушек будут выполнять лучшие солдаты — отряд Захаруиса, отряд Йохансена, отряд Лебедева, отряд Лаффо и вы, солдаты. Уверенной колонной мы будем, как всегда, продвигаться к лесу гигантских деревьев, избегая столкновений везде, где возможно. Наша задача — пригнать за собой как можно больше титанов в лес. Но у леса мы разделимся. Приманка войдет внутрь, туда, где на дороге в замок расставим метки, а остальные в обход. И здесь, Леви, выступаешь ты. Вот почему я тебя позвал. Леви серьезно кивнул, встречая горящий взгляд мужчины напротив. По его позвоночнику сверху вниз пробежали стада мурашек. Это физическое возбуждение было ему прекрасно знакомо и им горячо любимо — разгорающееся в крови предвкушение испытания, битвы; большой работы. А Леви больше всего на свете терпеть не мог просиживать без дела отлично отутюженные штаны. — Большая часть титанов останется в лесу, клюнет на приманку. Но будут те, кто попытается догнать удаляющиеся отряды — а они, кроме всего прочего, будут везти раненых. Твоя задача, Леви, — гарантировать их безопасный отход, перерубить каждого, кто додумается броситься за ними следом. Затем, когда отряды достаточно удалятся от леса, ты вернешься к нам. И поможешь приманке расправиться с котами. Это понятно? — Да, — кивнул Леви: — Отличный план, Эр… Сэр. Эрвин счастливо, белозубо улыбнулся. — Тогда прекрасно. Инструкции по размещению и передвижению по лесу на дорогах туда и обратно разберем с другими ключевыми отрядами через час, а пока… Все на обед. Вопросы? — Капитан, — неуверенно позвал Джерард. — Да? — В газетах обещают плохую погоду. Повисла тишина. — Это не вопрос, — мягко проговорил Эрвин, не меняясь в лице. — Ее обещают не то через два, не то через три дня. Проливные дожди. Резкое похолодание. Вопрос такой… Стоит ли нам ожидать внезапного отбытия? В незапланированный день? Эрвин ответил просто и прямо: — Стоит. Поэтому на завтра — я уже распорядился об объявлениях — отменены тренировки. Ваша задача — сосредоточиться на отдыхе, набраться сил. Потому что нам предстоит последний рывок, а такие вещи часто оказываются куда более непредсказуемыми и опасными, чем кажутся на первый взгляд.

*

Грязные чашки, жирные тарелки, салфетки, сгоревшие свечи, едва живые керосинки, перепутанные стулья; ветер, вольными потоками разреживающий спертый воздух комнаты, в которой допоздна говорили, ели, спорили, молчали, разглядывали карту и громко смеялись люди. Высоко в небе, разливая по остывшей земле холодный свет, серебрился полумесяц. Из распахнутого окна видно было, как вдалеке, у конюшен, уздают лошадей, готовят их к большой дороге. Леви отошел от окна, стал помогать солдатам собирать посуду, прибирать переговорку. Краем глаза он увидел, как к Эрвину, курящему у окна в углу комнаты, подошел Магнус. Лицо Смита осталось таким же, не дрогнула ни одна мышцы. Задвигая на место стул, Леви услышал: — … на воздух. «Выйти на воздух? Выйти со мной на воздух? Не хочешь сейчас, когда все разойдутся, выйти со мной на воздух?» Так это звучало? Так это произнес Йохансен? Леви не знал, как это объяснить. Он подозревал между Эрвином и Магнусом застарелую сексуальную связь, но почему-то сейчас, когда Йохансен предлагал Эрвину то, о чем он подумал — или не то, о чем он подумал, но все равно подошел к нему, заговорил с ним своим сладким голоском, касался его локтя, отчаянно надеялся заполучить его внимание только для себя, хотя бы на пару минут — почему-то сейчас Леви остался спокоен. Его не жгла ревность. Он ничего не боялся. У него не было и мысли, что, может быть, из благих побуждений, из сочувствия, из желания угодить, из боязни ранить Эрвин согласится, уйдет, — нет, Леви был убежден, он знал, он верил: Эрвин подождет, пока все уйдут. И тогда он… будет его. Будет его безраздельно. И не потому, что завтра, послезавтра, через месяц, через год — кто знает? — их обоих может не стать; а потому, что прямо сейчас просто хочет быть с ним. Вот и все. Простая математика… Леви улыбнулся — тихо, взволнованно, трогательно — простая математика любви. — Леви! Ты идешь? — Серж, его сосед по комнате, вопросительно на него оглянулся: он был в отряде Лаффо и, как и отряд Захариуса, как и отряд Йохансена с Лебедевым, как и их отряд, должен был стать приманкой для титанов. — Еще есть дела. Эрвин тоже владел математикой — математикой победы: лучшие солдаты — первые кандидаты на смерть. Леви улыбнулся опять. Какая-то мысль, исполняющая странный, дымчатый танец из пережитых ощущений, выученных уроков и итогов, приблизилась к нему; он протянул к ней пальцы — но не успел: изогнувшись, мысль отстранилась от него и, двигаясь гипнотически плавно, ушла. Она проделала это еще дважды; потом Леви махнул на нее рукой: дверь за последним человеком, наконец, закрылась. Они с Эрвином остались вдвоем. Керосинка окончательно выгорела, превратив теплый свет в воспоминание. Пахло чаем, кофе, табачным дымом. Мужчина у окна, затушив папиросу, повернул голову и смотрел на него, казалось, не мигая. Было очень темно, но яркий свет его глаз, сплетясь с блеском луны, казалось, прокладывал видимый путь от небесной синевы до грозовой стали. Эрвин и Леви, наконец, оказались по обе стороны этого моста, готовясь встретиться посередине. — Ну что ты? — тихо позвал Эрвин, улыбнулся. — Я? Ничего. А ты что? — так же отозвался Леви. Эрвин усмехнулся. Сделал шаг. Леви, пряча улыбку, сделал шаг навстречу. Тихо скрипнули половицы; за окном, в ночи, шелестела, подстегиваемая ветром, желтеющая листва. Эрвин обнял его, закутал в свои объятия, как в одеяло. Леви обнял его за шею, запустил ладонь в шелковистые волосы. — Я успел очень по тебе соскучиться. Опять, — прошептал он, от любви и желания переставая ощущать реальность, осознавая во всем огромном мире только одного Эрвина. Ответом Эрвина был поцелуй. Целуя его, он склонил голову; был неспешен, но несдержан. Леви потянул его за волосы. Эрвин оторвался от него, с озорными, горящими глазами вглядываясь в лицо напротив. Леви вытянулся вперед и вверх и прикусил его нижнюю губу, вырвав из горла Эрвина задавленный низкий рык. — Я знаю, чего ты хочешь, — прошептал он между поцелуями, пряча улыбку, когда Леви стукнулся о его зубы своими. — Но между собственными желаниями и стратегической ценностью я вынужден выбрать второе. Твоя восхитительная задница сейчас архиважна. Боюсь, я не могу стать причиной даже толики дискомфорта в этой области. — Ты и так — источник моего огромного дискомфорта в этой области, — проговорил Леви, ласково огладил его красивое лицо шершавыми ладонями, тяжело вздохнул. Эрвин улыбнулся. Взял Леви за подбородок длинными крепкими пальцами, заглянул в глаза цвета молний: — Но есть вещи, которые мы можем сделать. — Правда? — Конечно. Мой хороший… Я все тебе покажу. Всему научу тебя. Леви не сдержал тяжелого вздоха. Припал к губам Эрвина. — Пойдем ко мне, — целуя его в ухо, от чего у Леви все тело покрылось мурашками и пробило дрожью, сказал Смит. Взяв его за руку, Эрвин повел его прочь из переговорки.

*

Звук поворота ключа в замочной скважине. Густая ночь, в которой главное как на ладони. Больше нет ничего, что сдерживает, чем можно оправдаться — есть только ты, такой, какой ты есть. Двое мужчин в темной комнате. Один ведет, другой покорно идет следом. Он будет спорить и хотеть вести — и первому будет нравиться эта борьба. Но он ласково скажет: — Дай мне. И другой сдастся. Как можно сопротивляться этому мягкому напору, этим нежным губам? Этим рукам, которые останавливают тебя в ногах кровати, гладят по щекам? Тебя целуют в шею, ты закрываешь глаза и шепчешь: — Эрвин… А он осторожно расстегивает твою белоснежную рубашку, стягивает ее с тебя, снимает алкоголичку и просто смотрит. А ты дышишь полной грудью, чувствуешь его ладони на своем животе, ловишь этот восторженный взгляд любимого мужчины, который любуется тобой, который хочет тебя, — о, еще как хочет! — и улыбаешься, ласково запутывая пальцы в его прекрасных светлых волосах, которых теперь можешь касаться. — Леви, я… Ты целуешь его. Целуешь так, как будто этот поцелуй — главное, что тебе нужно выполнить в жизни. Обнимаешь его. С ним тебе хорошо и спокойно — и тебе хорошо и спокойно находиться в водах этого нового течения твоей жизни, исследовать эту реку, нырять с головой. Его губы везде. На твоей шее, ключицах, плечах; груди, сосках. Ты выгибаешь спину и прикусываешь губу, а он проводит широкой ладонью по твоей спине, прижимает к себе и шепчет в самое ухо, пронзая все тело молниями: — Не сдерживай себя. Я хочу слышать все. Он сажает тебя на кровать. Спускается губами теперь к твоему животу, и от дыхания Эрвина, от его влажных поцелуев, от его горячих жадных губ, так уверенно и так страстно ласкающих его, у Леви внутри все обрывается и летит, стирая ощущение опоры. Он очень хочет все видеть — эту прекрасную светлую макушку, эти бросаемые на него соблазнительные и соблазненные взгляды ярких глаз, полные экстаза, полные немого «нравится?» Но Леви не может смотреть. Ему так хорошо, так сладко, что глаза закрываются сами собой. Он запрокидывает голову, чувствует тут же на своей шее горячую ладонь и на нижней губе — палец, который все оттягивает ее, дразнится, умоляя и требуя быть впущенным внутрь. Леви берет этот палец в рот и начинает бессовестно облизывать. Эрвин замирает над его пахом, накрывает ладонью. — Хочешь, чтобы я взял тебя в рот? — шепчет Смит. Леви разлепляет глаза, ошалело смотрит сверху вниз. Гладит оголенные руки Эрвина — рубашка поднята к локтям, тут же начинает расстегивать ее, стягивать. Когда Эрвин встает с колен, чтобы снять алкоголичку, и перед глазами Леви оказывается главное — такое горячее, вкусно выпирающее, манящее — он сглатывает, обхватывает обнаженную талию ладонями и не помня себя начинает целовать живот любимого мужчины, слыша его тяжелые вздохи. Он поднимается все выше и выше, нос щекочут золотистые волоски на груди, и он добирается до рта Эрвина, который улыбается ему, целует и повторяет: — Хочешь, чтобы я взял тебя в рот? Леви беззвучно смеется. — Хочу. — Тебе нужно попросить меня. — А ты как будто сам не хочешь? — Очень хочу. Желаю. Мечтаю об этом так давно, — Эрвин засовывает свой язык ему в рот, гладит спину большими руками. — Но я очень хочу, чтобы ты попросил. — Ты такой говнюк, — усмехается Леви, смотрит мгновение вниз, а затем вскидывает глаза на Эрвина. Подобравшись к его лицу, целует его рот, подбородок, щеки, гладит грудь и шепчет: — Возьми меня в рот. Пожалуйста. Мне очень это надо. Когда Леви кладет руки на плечи Эрвину, тот уже сам падает на колени. Он оказывается между его ног, смотрит на него снизу вверх. Осторожно, нежно расстегивает ширинку, снимает брюки. А затем, не сводя глаз с его лица, медленно-медленно стягивает белье. Эрвин целует его в губы. Целует, а ладонь нежно обхватывает возбужденную плоть. Как будто во сне, Леви наблюдает, как Эрвин опускается над ним и, продолжая смотреть ему в глаза, высовывает язык. Он нежно облизывает головку — и Леви от хлынувших на него безудержным потоком новых чувств и ощущений замирает, открыв рот в немом изумлении. Когда Эрвин берет его в рот и, лаская его грудь, живот, спину, плечи, ноги, шею, начинает делать главное, с губ Леви срывается глухой стон. — Как хорошо… Эрвин, да… Рука Леви сжимает его волосы. Из горла Эрвина вырывается сдавленный рык. Он волнами расходится по его телу, с головой погружая его в воды удовольствия.

*

Они лежали на кровати, обнаженные, уставшие, и смотрели в потолок. Леви казалось, будто он переродился. Еще никогда в жизни его не касался другой человек — не касался так, стремясь доставить удовольствие, сделать ему настолько приятно. И точно еще никогда — никогда до этой ночи — всего этого не происходило с тем, кого он всей душой, так полно, без остатка, полюбил. — Мне не понравилось, что ты мне не дался. Эрвин затрясся, смеясь. — Я тебе объяснил. Я хочу заслужить его. Хочу заслужить твой рот. — Ты идиот, — тяжело вздохнул Леви. Он пережил такие эмоции, что сейчас, удовлетворенный и вымотанный, ленился даже шевелить руками. Поэтому он только косо посмотрел на Эрвина: — Как будто ты до сих пор, со всеми твоими походами, чего-то не заслужил. Эрвин погладил пальцами его щеку. Леви лежал с ним в обнимку, устроившись головой на его левом плече. — Мы же завтра выходим? В смысле, уже сегодня, вечером? — Да. Леви вздохнул. Взглянул на Эрвина. И вдруг понял, что не было никаких «два-три дня». Не было никакой плохой погоды. Не было никаких условностей, «если бы да кабы». Что, разведчики раньше не попадали под случайный дождь? Леви слышал: таких ливней, как летом, осенью не бывает; стоит опасаться туманов, но сейчас, в сентябре, перепады температур не так критичны, как в октябре и ноябре, тепло еще относительно держится, так что как раз имеет смысл поторопиться с выходом. «Два-три дня» — этот срок был подан так, чтобы поддержать иллюзию, будто бы человек может все предусмотреть, все проконтролировать: идеальные погодные условия, идеальный план, идеально предсказуемое поведение врага, идеально предсказуемый исход. Однако умный разведчик должен был понять: вопрос не в том, когда следующая вылазка; вопрос в том, что ты как солдат должен быть готов к ней всегда — готов выйти за стену, готов драться и, если так сложится жизнь, готов умереть. Эрвин не ставил на метеорологов, фазу луны и время года. Эрвин ставил на то, что его солдаты — солдаты с развевающимися крыльями свободы на спинах — профи. Ставил на то, что его солдаты, — лучшие. И лучшие не в показателях, а в своем стремлении идти до конца, когда бы ни настал час отправиться в путь. И вдруг мысль Леви — та самая, что танцующей дымкой то приближалась, то отдалялась от него — предстала перед ним во всей своей нагой откровенности. Он ухватился за нее, поднес к глазам, рассмотрел и понял. — А-а, — сам себе, тихо, прошептал он. — Что ты говоришь? — улыбнулся, как сытый кот, Эрвин, не открывая слипающихся глаз. — Чтобы ты крепко спал, — Леви поднялся на локтях, поцеловал его. Почувствовал поцелуй в ответ. Лег обратно, обнял его, вдыхая его запах, чувствуя спокойствие и счастье. Мысль, сокрытая в той дымке, была проста. Между кем угодно и движением вперед Эрвин всегда выберет второе. Даже будь кем угодно Леви, Эрвин все равно выберет идти. Чего бы это ни стоило — даже его собственной жизни. Особенно его собственной жизни. А Леви был совсем другим. Между кем угодно и движением вперед он выберет человека. Выберет Эрвина. Всегда. Леви открыл глаза, посмотрел на него, уже спящего. — Но это неважно, — тихо-тихо, себе одному, прошептал он. — Я не в обиде. Так должно быть. Мы все должны быть тверды в своих убеждениях. Если бы ты не был собой, если бы ты сам не умел идти до конца… Меня не было бы с тобой здесь, сейчас.