non expectare

      

осаму дазай 13 июля

      в школе меня тянуло к творчеству. я пробовал себя и в музыке, и в живописи, и в писательстве. часто мне казалось, что это действительно то, с чем я бы хотел связать свою жизнь. думал, до старости буду сидеть и писать прозу. почему только ее? просто с игрой на фортепиано не склеилось, художник из меня хреновый, а проза выходила в разы лучше, чем стихи. и что-то все равно двигало мной. наверное, те глаза, которые я видел только во снах. каждую ночь они глядели на меня так восхищенно, как только могли. понимание того, что раньше никто еще так не смотрел на меня, засело глубоко в сердце.       со временем я перестал учиться, прогуливал уроки. не пробовал играть на фоно, не пыхтел над стихами, которые никогда не получались. забыл и про прозу. но все же пытался писать картины, и все мои холсты были заполнены синим. он, словно въевшись в душу, оказался мне ближе всего. не было и дня, когда его оттенки не использовались в моих работах. сначала я не понимал, почему так происходило. но потом снова о себе напомнили те глаза. не просто глаза, синие.       мой интерес становился только сильнее. я не знал, кому они принадлежат. что за человек способен смотреть… так. мысли об этом волновали больше, чем учеба. меня даже исключили из школы за неуспеваемость. спустя долгий год я так и не записался в другую. не потому, что не смог, лишь не посчитал нужным. родители обещали, что я пожалею, но я уже давно не внимал их словам. моя голова была забита одними полотнами, красками, я горел этим. масла в огонь подливал тот взгляд. такой же нежный.       вскоре отец умер, а мать перестала давать мне деньги. к отцу я привязан не был, спокойно принял его смерть. как бы черство это ни звучало. все равно он вряд ли считал меня своим сыном. всегда принижал и вместо того, чтобы адекватно заниматься моим воспитанием, бил по спине за каждый косяк. так что худшей новостью из этих двух оказалась про то, что денег я больше не получу. заначек у меня не было, экономить или копить я не умел, как говорила мать, привык к роскоши. тогда же появилась потребность зарабатывать на жизнь самому. было до жути беспокойно. я не знал, что делать, как поступить. только ложился спать как можно раньше. чтобы увидеть те глаза. но мне снились одни кошмары. стояла глубокая ночь, тишина которой противно давила на уши. машины не ездили, по улице проходили лишь единицы. изредка шелестели деревья. в такие моменты дазаю казалось, что мир нереален, и он щипал себя за руки в надежде проснуться. но перед взором всегда оставалась одна и та же картина. темная, мутная. словно в глаза залили воду, смешанную с грязью. временами она растекалась и по всему лицу, оставляя на нем несмывающийся слой. попадала в рот, заставляла захлебываться. и все равно дазай не мог не выходить из дома ночью. это было всяко лучше, чем днем — в жару, с кучей людей. дазай доплелся до бетонной лестницы, которая поднимает к небольшому магазинчику, и уселся на нее. он разглядывал свои запястья, усыпанные синяками от щипков, и все еще не понимал, реален ли мир, в котором он находится. реален ли он сам. головная боль заставила гневно сжать челюсть. ее бьющий обух ненадолго отогнал ненужные мысли. дазай стянул с себя капюшон и прикусил новый фильтр, поджигая кончик сигареты. — эй, ты в порядке? кто-то позади тихо окликнул его. дазай на это, затянувшись сигаретой особенно глубоко, лишь немного повернул голову вбок. — тут не курят, — снова произнес незнакомец и зазвенел связкой ключей. несмотря на замечание, в его голосе не было ни раздражения, ни злобы. он ловко перепрыгнул через ступеньку и, не спрашивая разрешения, сел рядом. — не веди себя так, будто тебе не все равно, — дазай нехотя затушил окурок о мусорную урну. — кто-то умрет от того, что я покурил здесь? незнакомец засмеялся. — может, я? вряд ли, — он улыбнулся. — я ведь не курю. — остроумно, — буркнул дазай. он даже не посмотрел на него. не потому, что ему не было интересно. нет, совсем нет. дазай боялся спугнуть его. своей бледной кожей. объятыми страхом глазами. голос тоже дрожал, но не выдавал его так сильно, как мог бы выдать взгляд. — зачем остался? — зачем? я работаю в ночную смену, поэтому ждал, пока придет хоть кто-то. там от скуки подохнуть проще простого! — незнакомец замялся. — в общем, увидел тебя. думал, зайдешь. а ты… остался здесь. на улице, в темноте. еще и на ледяной бетон присесть решил. настоящий кретин. в который раз повисла мертвая тишина. дазай не осмелился нарушить ее, тот странный парень — тоже. тревожность лениво растворялась и исчезала, но по коже все так же пробегали мурашки. ветер дул холодный и колючий. парни просидели вместе еще немного. пару долгих, словно вечность, минут. дазай подумал о том, что хотел бы всю жизнь провести так. в понимании без слов. тогда его карие глаза встретились с синими, полными тепла.

4 ноября

      после того дня я перестал путать сны с реальностью. потому что нашел их. глаза, о которых мечтал чуть ли не с детства. нашел того, кто все это время смотрел на меня так, как не смотрел никто другой… парень, который работает в ночную смену. его зовут чуя. а я давно не писал. не было желания. не хватало вдохновения. в тот же раз, вернувшись в квартиру, я вырвал листы из всех старых тетрадей и схватился за карандаши.       на каждом небрежно вырванном листе я нежно рисовал чую. его глаза, синие, как море в непогоду. веки, ресницы. рыжие волосы. я не успел насмотреться вдоволь. скулы, губы, мочки ушей, ключицы, плечи, на которые падают волосы. если бы я знал, где у него родинки, запечатлел бы каждую из них.       так на стенах в моей спальне не осталось свободного места. все было заклеено рисунками. на каждом рисунке был чуя. но я все равно хотел большего, и это излишне выводило из себя. даже мать сказала, что я свихнулся. она назвала меня психом. и была не права. за последние три года я в первый раз почувствовал себя человеком. настоящим, живым. реальным.

18 января

      каждую ночь я подходил к лавке, в которой работал чуя. мы засиживались вместе до утра, иногда проходились по городу. один раз он увидел меня, когда мне было до ужаса паршиво. сначала я чувствовал уже привычную тревогу, потому не придал значения. но потом тревога переросла в страх удушья. страх смерти. я начал задыхаться и, признаться честно, безумно испугался тогда. мысли путались, я не мог перестать думать о том, что выгляжу жалким. я думал, что чуя отвернется от меня. — осаму, — позвал он так осторожно, как только мог. дазай стоял на месте. он тонул в синих глазах и не мог пошевелиться. словно фарфоровая кукла, поникшая и нарядная. — тебе противно? — к горлу подкатывал ком, впиваясь темными ростками в плоть. чуя не сказал ни слова, но крепко сжал чужое тело, скованное животным страхом, в своих объятиях.       то, чего я так боялся, не случилось. чуя не ушел, не посчитал меня придурком. он помог мне. страх улетучился, казалось, с первым касанием. его кисти теплили мою душу, холодную, мрачную. я погрязал в болоте своих смешанных чувств и никак не мог выпутаться. не знаю, был ли я влюблен. но точно понимал, что чуя был необходим мне для существования.

6 февраля

      он все же стал пропадать. не выходил на связь, не работал по ночам. я будто сходил с ума. преданно ждал его, как псина, в одно и то же время, все на той же лестнице. все так же рисовал его на тетрадных листах и обклеивал ими комнату. но этого не хватало. мне нужно было увидеть его вживую. неважно, глаза, волосы, плечи, руки. родинки, о которых я-таки узнал.       никогда не забуду то, как мы вместе пили хоть и самое дешевое пиво, но за мой счет. я пил в первый раз, но пытался показаться «алкоголиком со стажем», чуя тогда все понял и еще долго смеялся надо мной. не забуду то, как он написал четверостишие и посвятил его мне. не забуду и того, как мы строили планы на лето, как собирались поехать на море. чуя сказал, что научит меня кататься на велосипеде. он всегда принимал меня таким, какой я есть. а я не был влюблен. вовсе нет. я восхищался им и был одержим. я винил себя за то, что спугнул его своей слабостью. перед глазами снова плывет. дазай понимает, что происходящее — неправильно и правильным не было. понимает, что происходящее убьет его. он понимает и знает, но продолжает только бежать от мыслей, которые злорадно отдают давящей болью в висках и затылке с каждым разом все сильнее. руки дрожат, сердцебиение выводит из равновесия; кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. непонятно, от тревожности, взявшейся из ниоткуда, или от количества влитой в себя выпивки. за уши противно скатываются крупные капли пота. осаму отчетливо видит каждый локон рыжих волос. кажется, улыбается, заметив блеск синего взгляда. такого желанного. и мир вокруг, настоящий и реальный, словно затихает. сердце, которое только что собиралось выскочить, пропускает удары, а карие глаза больше не трусливы. теперь он сам делает шаг навстречу — в этот раз его тело не скованно — протягивает руку вперед, мечтает дотронуться, но снова замирает, онемевший от страха, и, что есть силы, ударяет себя по лицу.

1 марта

его никогда не существовало.