Поколение 544

♪ↄ♫

      Ночь опустилась на Токио тяжёлым, свинцовым одеялом. В комнате Маргарет горел только экран ноутбука — бледный, призрачный свет, выхватывавший из темноты её осунувшееся лицо, слипшиеся от пота пряди синих волос и пальцы, которые дрожали мелкой, нервной дрожью.       Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в одну точку на стене. Там, за этой стеной, в соседней комнате, спал её брат. Если это можно было назвать сном. Последние три ночи она слышала, как он ворочается, как скрипит кровать под его напряжённым телом, как иногда, в самые глухие часы, он произносит одно и то же имя — «Рё… прости». Тихо, почти беззвучно, так что любой другой не расслышал бы. Но она слышала. Она слышала всё.       Сегодняшняя тренировка стала последней каплей.       Маргарет прокручивала в голове каждый момент, каждое слово Рико, каждый мёртвый, бездушный пас брата, каждое искажённое болью лицо Кагами. Она видела, как плечи Тецуи, обычно такие прямые — гордые, даже когда он притворялся незаметным, — сгорбились под невидимым грузом предательства. На микрон. Всего на микрон. Но для неё, для его второй половины, этого микрометра было достаточно, чтобы понять: он рушится.       Он не показывал этого. Он вообще ничего не показывал — его лицо оставалось бесстрастной мраморной маской, его голос — ледяным и ровным. Но Маргарет видела, как замирают его пальцы на долю секунды после очередного ядовитого замечания Айды-сенсей. Как он сжимает телефон чуть сильнее, чем нужно, когда читает сообщения. Как его дыхание становится чуть глубже, чуть чаще, когда он выходит из зала и думает, что никто не смотрит.       Он был один. Абсолютно один в этом море непонимания. И она, его сестра, его тень, его зеркало, ничего не могла сделать.       Кроме одного.       Она поднесла пальцы к клавиатуре. Они дрожали. Не от страха — от ярости. От бессильной, выжженной ярости, которая требовала выхода. Она знала, что делает. Знала, что нарушает клятву. Три года, четыре месяца и восемь дней назад они поклялись: никогда не открывать тот старый ящик. Никогда не возвращаться в тот мир. Никогда не звать тех, кого они похоронили вместе с «Падшими Ангелами».       Но сейчас, глядя на закрытую дверь в комнату брата, она поняла: если она не сделает этого сейчас, то его похоронят заживо. Здесь. В этой школе. С этими людьми, которые называли себя его командой.       Она открыла почту. Старый адрес — тот самый, длинная цепочка букв и цифр, не имевшая смысла ни для кого, кроме них четверых. Трёх. Двоих.       Пальцы забегали по клавишам. Алекс. Они ломают его. Я не могу одна. Помоги.       Она не ждала ответа. Это был крик в пустоту, последняя, отчаянная попытка ухватиться за призрак прошлого, за ту единственную взрослую фигуру, которая когда-то была для них опорой. Она не надеялась, что кто-то ответит.       Почти сразу экран моргнул.       Новое письмо.       Сердце пропустило удар. Маргарет открыла его дрожащими пальцами. Текст был коротким, ёмким, без приветствий и подписей — и от этого ещё более пугающим.

Мари. Место то же.

Завтра. 18:00. Жду.

      Она перечитала три раза. Потом ещё раз. А потом её пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладони, и из горла вырвался звук — не то всхлип, не то смешок облегчения.       Она не будет одна. Завтра у неё будет союзник.

♪ↄ♫

      На следующий день, ровно в семнадцать сорок пять, Маргарет стояла у выхода из школы, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Тецуя задержался на так называемой «дополнительной работе» — Рико решила, что ему нужно «укрепить базовые навыки передачи», и оставила после тренировки на час. Маргарет чуть не взорвалась, когда услышала это, но брат лишь молча кивнул и пошёл отрабатывать пасы с манекеном.       Она заставляет его передавать манекену, — с горечью подумала Маргарет. — Манекен не предаст. Манекен не будет задавать вопросов. Манекен идеальный партнёр.       Она оставила ему записку: «Ушла в кафе. Вернусь к восьми». Без подробностей. Тецуя и так слишком много знал. Иногда — слишком много для собственного блага.       Кафе «Старая Фреска» находилось на тихой окраине Токио, в районе, который время, казалось, обходило стороной. Старые двухэтажные дома, узкие улочки, фонари с тусклым, жёлтым светом. И маленькая дверь между книжным магазином и прачечной, за которой скрывался мир, застывший в прошлом десятилетии.       Маргарет толкнула дверь. Звякнул колокольчик.       Запах ударил в нос — смесь старого кофе, молотой корицы, пыли на стеллажах с книгами и ещё чего-то смутно знакомого, родного. Сигаретный дым. Алекс всегда курила, даже когда они были детьми. Особенно когда они были детьми.       Внутри царил полумрак. Несколько столиков, торшеры под зелёными абажурами, потрескавшаяся кожа диванов. И за тем же угловым столиком, у окна, за которым только начинали зажигаться вечерние огни, сидела она.       Александра Гарсия.       Маргарет замерла на пороге, чувствуя, как к горлу подступает ком. Алекс выглядела старше. Не на четыре года — на десять. Из тех десяти, что она прожила с ними, с их болью, их падениями и их потерями. Её волосы, когда-то густые и тёмные, были собраны в небрежный пучок, и сквозь пряди пробивалась седина — не благородная, серебряная, а горькая, пепельная, как мороз, тронувший выжженную землю. Лицо пересекли новые морщины — у глаз, у рта, на лбу. Но глаза… глаза остались прежними.       Орлиными. Всевидящими. Пронзительными, как лезвие кинжала.       Эти глаза встретились с глазами Маргарет. И в них на мгновение вспыхнуло что-то — узнавание, облегчение, печаль. А затем Алекс медленно, тяжело поднялась с дивана — её движения не были такими быстрыми, как раньше, но в них чувствовалась та же скрытая пружина, та же опасная грация старого хищника.       — Мари, — её голос, хриплый от сигарет и времени, прозвучал как ласка. Как тёплая рука на затылке, когда больше ничего не может согреть.       Она не встала — она распахнула руки.       И Маргарет, забыв о всей своей гордости, о всей той броне, которую носила годами, бросилась в эти объятия, как когда-то, маленькой девочкой с разбитой губой и мокрыми щеками, после первого проигранного финала. И плевать, что сейчас ей семнадцать. И плевать, что она сильнее половины игроков мужской лиги. Сейчас она была просто ребёнком, который слишком долго нёс непосильную ношу.       Алекс обняла её крепко, по-матерински — так, как не обнимала ни одна женщина в её жизни. Одна рука сжимала плечо, другая гладила по волосам, путаясь в голубых прядях.       — Я знала, что ты придёшь, — прошептала Алекс ей в макушку. — Рано или поздно. Знала, что буря не обойдёт вас стороной.       Она отстранилась, заглянула в лицо девушки, и её взгляд поверх головы Маргарет скользнул к двери.       Там, в трёх метрах от порога, стоял Тецуя.       Маргарет не слышала, как он вошёл. Но он был здесь — его лицо, бледное в полумраке кафе, было напряжено, как струна перед разрывом. Голубые глаза, которые он научился делать пустыми, сейчас горели. В них бушевала война — между стыдом, что его увидели слабым, между гордостью, которая не позволяла просить о помощи, и между той глупой, детской надеждой на спасение, которую он убил в себе четыре года назад. И которая сейчас, вопреки всему, воскресала.       — Алекс-сенсей, — кивнул он сдержанно. Голос не дрогнул. Только сердце — Маргарет слышала, как оно колотится, даже стоя на расстоянии.       — Садись, Тецуя, — сказала она, отпуская Маргарет. — Хватит стоять на пороге. Ты уже внутри. И не называй меня «сенсей». Мы не в зале.       Он сделал шаг. Второй. И опустился на диван напротив. Жесткая кожа скрипнула под его весом. Маргарет села рядом с Алекс — по правую руку, туда, где место дочери.       Подошла официантка — девушка в длинном фартуке, с лицом, не выражавшим ничего. Алекс заказала чёрный кофе без сахара. Маргарет — горячий шоколад. Тецуя — горячий шоколад. В этом они оставались детьми.       Когда чашки были на столе, и пар от них смешался с запахом старого кофе и пыли, Алекс откинулась на спинку дивана. Её взгляд изучал их — медленно, как рентген, проходя по костям, по шрамам, которые не видны глазу.       — Я всегда следила за вами, — начала она тихо. — За всеми. Не думайте, что я бросила вас тогда. Я просто… ждала. Ждала, когда вы будете готовы услышать.       Она сделала глоток кофе, поморщилась — слишком горько, даже для неё.       — Я следила за вашими успехами в Тейко. За тем, как тебя, Тецуя, назвали призраком и задвинули в тень. За тем, как тебя, Мари, боялись и ненавидели за силу, которую не могли понять. Я читала между строк в спортивных сводках. Видела, как ты хоронил Люцифера, Тецуя. Как надевал маску Призрака, как сжимался, как прятался. И я не могла вмешаться, потому что ты сам должен был дойти до этого. Ты сам должен был понять, что клетка, в которой ты сидишь, не имеет замка.       Она отодвинула чашку. Пододвинула пепельницу. Достала из кармана пальто пачку сигарет, вытянула одну длинными, нервными пальцами. Зажала в губах. Не зажигала.       — Я знаю, что тебе тяжело, — продолжила она, глядя на Тецую. — Знаю, что этот фарс в Сейрине душит тебя. Эта игра в обычного игрока, в тень, которая не имеет права на собственную волю. Но ты сам загнал себя в эту клетку, Тецуя. Ты решил, что так безопаснее. Что если ты будешь незаметным, то никто не пострадает.       Она щёлкнула зажигалкой, крышечка клацнула, но огонь не зажёгся. Она не хотела курить. Просто пальцам нужно было чем-то заняться.       — Они… — начала Маргарет, чувствуя, что если сейчас не вставит слово, то расплачется. — Они его ломают. Каждый день. Каждый пас. Каждое слово. Рико, эта… эта менеджерша, она намеренно давит на него. Выжигает калёным железом. Она думает, что делает его сильнее. Но он не железо, Алекс. Он — человек. И даже ангелы плавятся в таком пекле.       Алекс подняла руку, останавливая её.       — Они ничего не знают, — тихо, но твёрдо сказала она. — И не должны были знать. Пока вы не были готовы. Но, судя по всему, ситуация вышла из-под контроля. «Тени» решили ускорить события. И, как всегда, вы, дети мои, пытаетесь угодить тем, кто видит лишь верхушку айсберга. Они видят призрака и его злую сестру. Они не видят капитана «Падших Ангелов» и его правую руку.       Она сощурилась. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то заставлял трепетать чемпионов. Огонь стратега, тренера, женщины, которая вывела на вершину команду, о которой легенды рассказывают шёпотом.       — Пришло время, Тецуя, — сказала она, чеканя каждое слово. — Время выбираться из этой клетки. Не для того, чтобы доказать что-то этим мальчишкам из Сейрина. Не для того, чтобы Айда признала твою силу. Не для того, чтобы Кагами перестал дуться. А для того, чтобы снова стать тем, кем ты рожден быть. Капитаном. Лидером. Люцифером.       Тецуя молчал. Его пальцы сжимали чашку с горячим шоколадом так, что костяшки побелели.       — Я не могу, — наконец выдохнул он. — Не после всего. Не после Рё. Не после того, как я…       — Ты не можешь позволить себе слабость, — перебила его Алекс. — Не сейчас. «Тени» уже на охоте. Я чувствую их запах, как чувствовала двадцать лет назад. Они собрались с силами. Они стали умнее, злее, опытнее. Сейрин для них — приманка. Айда, Кагами, вся эта команда — мясо. И если ты не вмешаешься, они сожрут их не подавившись.       Маргарет почувствовала, как по спине пробежал холод.       — Ты должен собрать своих «Падших Ангелов», — продолжала Алекс. — Всех, кто выжил после той резни. Всех, кто ещё дышит и может держать мяч. Потому что буря, что надвигается, сметёт и Сейрин, и Тейко, и любую другую команду, которая окажется на её пути. Если вы не будете готовы, то проиграете не просто матч. Проиграете кое-что большее.       Она отодвинула недопитый кофе, отодвинула пепельницу, отодвинула всё, что стояло между ней и близнецами. И накрыла их руки своими — холодными, жилистыми, испещрёнными шрамами, похожими на трещины на старой карте.       — Ваш отпуск закончился, — произнесла она, и в её голосе не осталось ничего, кроме стали. — Завтра начинается ваше настоящее возвращение.       Она сделала паузу. Посмотрела на Тецую — прямо в глаза, не мигая.       — И начнётся оно с того, кого ты, Тецуя, боишься больше всего вспоминать. С Рё Сакурай.       Тишина взорвалась.       Маргарет почувствовала, как рука брата под её пальцами превратилась в камень. Его лицо, и без того бледное, стало белым, как бумага. Глаза расширились — впервые за долгое время в них появился не холод, не пустота, не лед. В них появился ужас. Чистый, древний, животный ужас.       — Нет, — выдохнул он. — Кто угодно. Только не он.       — Именно он, — отрезала Алекс. — Потому что он — единственный, кто знает, где остальные. И потому что ты должен, наконец, посмотреть в глаза тому, кого предал. И получить от него либо прощение, либо проклятие. Но без него вы — не команда. Без него «Падшие Ангелы» — это просто группа травмированных детей, которые разбежались кто куда.       Она сжала их пальцы сильнее — почти до боли.       — У тебя есть сутки, Тецуя, чтобы перестать быть трусом. А послезавтра в семь утра мы едем в Иокогаму. К Рё. Я всё организовала.       Она отпустила их руки, откинулась на спинку, достала вторую сигарету. На этот раз зажгла. Прикурила с хрустом, затянулась глубоко, с наслаждением обречённого.       — А теперь пейте свой шоколад, пока не остыл, — сказала она, выпуская дым в потолок. — Завтра у вас будет мало сладкого в жизни.       Они пили молча. Маргарет — торопливо, обжигаясь. Тецуя — медленно, механически, будто это не шоколад, а лекарство, которое нужно проглотить, даже если оно душит.       Алекс смотрела в окно, на зажигающиеся огни Токио, и думала о том, что эта битва будет не самой лёгкой в её жизни. Но, возможно, самой важной.       За столиком у стены, в тени, сидел Макото Ханамия. «Шляпник». Он даже не притронулся к своему заказанному чаю. Его длинные пальцы нервно теребили край шляпы, лежащей на коленях.       Он слышал всё.       И когда Алекс произнесла имя Рё Сакурай, его губы растянулись в улыбке — страшной, кривой, полной боли и надежды.       — Ну наконец-то, — прошептал он в пустоту. — Наконец-то ты перестанешь бегать, Люцифер. И мы все увидим, стоило ли то, что ты сделал, того.       Он поднял чашку с остывшим чаем, сделал глоток и поморщился — горький, как и всё в его жизни последние четыре года.       Но сегодня — сегодня горечь была слаще, чем обычно.       Потому что завтра начиналась война.       А война, как известно, возвращает долги.