Недетские сказки.

Пролог. Люблю послушать, какие обо мне байки земля честная носит. Одна смешней другой. Огнедышащее чудище? Скорее, да. Особенно, под утро, после хорошего пира. Три головы? Интересно, где они? Я б не отказался от нижних… хотя, ходить неудобно будет. Точнее, все от того, что мы, драконы, народ мудрый. О количестве своих детей я не знаю – сплю с любой красной девицей. Краду царевен, принцесс, прочий честной люд, точнее, ем его. Ну, а что? Русичи вкусные, полезные. «Из пасти огонь пышет, из ушей дым валит»? Да, давненько у меня такого перегара не было. Да и где они, русичи, видали, чтоб дым из ушей шел? Хотя, видал я как-то, как у братца моего, старшого, дым столбом валил. Дурак был, а отец его за книги засадил, вот дым из ушей и повалил-то. «Как взревет он зычным голосом — задрожит от змеиного рева лес-дубравушка, да так, что листья с деревьев осыпаются». Чего скрывать, деликатностью и манерами я не отличаюсь. Помню, пива перепил, так газы через рот вышли. Вот тогда дубравушка тряслась, так тряслась! «От дыханья ядовитого гибнет-сохнет трава-мурава, птицы замертво падают». Ну, перегар-то у меня дикий, чего скрывать. Ну, а что до могучих богатырей, вступавших со мной в бой-драку, то не более, чем, кто кого перепьет, да и кулаками помахать. На их-то фоне я хоть и выгляжу «хрупкой красной девицей», но меня никто не одолевал. Поговаривают, что Никита Кожемяка впряг меня, Змея Горыныча в плуг 300-пудовый, да вспахал полюшко от Киева до самого моря. Так дайте мне той медовухи, что пили те выдумщики! Никогда такого не было и не будет! Двести лет назад. Матери я не знал, а отец и братья меня не любили, был я выродком для них. А все потому, что родился я из яйца, человеком. Нет, не того яйца, а обычного, драконьего. Драконы нынче рождаются либо людьми, либо змиями крылатыми из яиц, высиживаемых нянькой-драконихой. Я же и не воин-дракон, и не змий крылатый, а так, серединка-на-половинку. Братья, почем свет стоит, глумятся, отец, хозяин драконов, не упускает случая выписать мне оплеуху за малую провинность. Был малым - прятал слезы. Негоже драконам плакать, слезы - бабское дело. Не удался я, как человек, и с лица. Глаза большие, рыжие, да рот до ушей с острыми зубами. Внешне уста, как уста, а стоит улыбнуться, так все и разбегаются. Вот потому и говорю я мало, не раскрывая рот во всю ширь. Как-то раз братья побили меня до полусмерти, так я, защищаясь, перекусал всех, кого мог, да пообжег их. За то отец привязал меня меж двух столбов да отхлестал плетью. Вырвавшись, я сам отца наказал, вот с тех пор он и не смел меня трогать, да только избавиться от меня задумал. Много раз хотел он продать сына нежеланного, при мне же торгуясь с кудесниками разными выродка окаянного. Всей-то моей радости, в силе безграничной, уме да полетах, то, что с малых лет я колдую. И однажды все же продал меня отец, как товар, какому-то царю. Мне надели ошейник и показывали на ярмарках, как диковинного зверя, и только ночью я мог снова становиться человеком. Долгие годы, томясь на привязи, обдумывал план побега. И случай представился, хоть и нескоро. Многие русские богатыри приезжали в то царство, куда продал меня хозяин драконов, чтоб одолеть меня. Да не так-то просто было со мной справиться! И вот, однажды, какой-то богатырь срубил мой ошейник. И тогда, расправив крылья, я взлетел в небо, к солнышку ясному, на свободу. С тех пор, прячась в пещерах, будто зверь дикий, я выходил на охоту только ночами. Есть-то надо. Не обессудьте, но заблудшие вояки, что пытались меня победить, превращались в легкую, хоть и малую наживу. Как-то раз, забрел в мою пещеру царевич молодой. Синеглазый, с густыми, черными, как вороново крыло, волосами. Уж готов был съесть и его, да кудесником он оказался, уберегся от меня. Кощеем назвался. Понравился мне Кощей. И не лысый он, и не тощий, а красивый да статный колдун. Темный колдун. Кудесник отложил тогда меч и подошел ко мне. Голодный да ослабший, я поддался на уговоры колдуна поселиться у него. Десятки лет спустя. Вот так и живу я при царе колдунов, Кощее Бессмертном. Крутятся у него всякие ведьмы да кудесницы, а Кощей все грустен. Есть у него и жена, на сносях. Ждет Кощей наследника, да не рад он этому что-то... Поначалу я списывал его внимание ко мне, как к дивному зверю, да как к воину бесстрашному да сильному. Проявлял он ко мне дружелюбие искреннее. То по-братски за плечи обнимет, то по голове потреплет, то руку пожмет. И не более того. А мне-то требовалось от жизни - книга да еда. Друзей у меня не было, да и не желал я их заводить. Выродок, он выродок и есть. А вот Кощей странный. Враки все, что он злой. Молодой да веселый, все время тянет вместе в баню сходить. А я не соглашаюсь. Дракон в бане? Ну уж нет, и на то есть свои причины. Налив полную бадью теплой воды, закрываюсь в одной из горниц, небольшой, светлой и уютной. Не очень-то жалую воду, но мыться всем надо. Самое сложное в подготовке к погружению в воду - отодрать присохшие к ранам на спине бинты. Срывая полоску за полоской, каждый раз чувствую те же удары хлыста, которые в детстве оставил мне отец. Вода становится багряной, оттого-то и кожа у меня, как камень, твердая, из-за моих купаний в собственной крови. Долго ли, коротко ли, а однажды кощеева жена родила. Да и стала характером невыносима. Хотел ее даже сожрать, как раньше царевен ел, да нельзя ведь. А жаль. Как-то раз, сидя с книгой во дворе, краем глаза заметил пробегающего Кощея. Не хотел отрываться от книги, да шибко расстроен он был. Как-никак, а помог он мне, вот и пошел я следом. Кощей, метнув корону в один угол башни, сам забился в другой. - Чего горюешь, кудесник? - Ты, Горыныч? Напугал меня. - Так что случилось-то такого? Ты же царь темных магов, все, что душе угодно, у тебя есть, – сел я напротив. - Не нужно мне ни королевства, ни наследника, ни жены-красавицы. Любить я хочу… - Мне бы твои беды. Меня отродясь не любил никто. Даже отец родной продал князю какому-то. - Беда у меня, о которой сказать не могу никому. Слишком позорно. - Так мне скажи, я не предам. Ты меня спас, кудесник, я твой должник навечно. - Много будешь знать, скоро состаришься. - Так, может, сходить нам в баню, да расслабиться? **** Не знаю, зачем я про баню сказал, но Кощею немного легче стало. - Откуда раны на спине? - Скоро состаришься, если знать много будешь! – Стоило сказать, чтоб увидеть, как кудесник недовольно губы поджал. - Я-то рассказал тебе. - Это отец, в детстве, кнутом избивал. За то, что уродился не таким, как он хотел, да и лицом не вышел. И зевнул. Во весь рот, до ушей. Постарался прикрыть рот рукой, да не вышло. Кощей же улыбнулся и дотронулся до моих незаживающих ран. И те вдруг затянулись, только шрамы и остались на память. - Ты такой теплый… и твердый. Как камень на летнем солнце. - Все от крови моей. Искупаешься в драконьей крови – неуязвимым станешь. Уже собираясь уходить, почувствовал, как кудесник обнял меня внезапно. Когда Кощей вдруг уткнулся носом в мое плечо, в груди что-то будто кольнуло. Меня никогда не обнимали, никогда не любили. Не зная нежности да заботы, в монстра-то и превратился. Оказалось, и у чудовищ есть сердце. Волновало не то, что это был муж, а чувства, забурлившие в крови. - Ты что творишь, совсем уже сдурел, или зелья какого перепил? - Оттолкнул я Кощея. - Прости. Ты спрашивал, отчего я грущу, жене не уделяю внимания? Не интересна она мне. Я мужеложец. Это ж Кощей сам и подкинул мне карту. Глупый влюбленный кудесник. Не знает он жизни да жестокости мира. Не знает, каково это быть ненужным никому, а эти его беды просто пух на ветру. ***** Как-то жена кощеева стала и вовсе невыносима, и отправил он ее мир посмотреть, а меня тайно попросил убить ее. Ну, а я ж от добычи не отрекаюсь. Нагнав кудесникову жену со слугами, перекинулся драконом, да другим. Напрасно вояки да слуги пытались пробить мою чешую, все равно слопал я их, как девки семечки на ярмарках лузгают. Кощеевой же бабе я уготовил участь другую. Сопротивлялась она, конечно. Да магия ее всего лишь щекотала, не причиняя вреда. Протыкая когтем, я упивался ее агонией. Долго ведьма мучилась. Потом, перекинувшись человеком, слизал кровь с ее тела, вгрызаясь и отрывая зубами куски мяса. Сырое куда вкуснее. Вернувшись к ночи, перепачканный в ведьминой крови, развалился на диванчике, уставший. А вот Кощей наконец-то заулыбался. Отмахнувшись от него, я ушел в свою горницу. Сплю я чутко, а потому почуял, как кощеевым духом запахло. Вижу - сидит напротив ложа моего, смотрит на меня. Да, видно, не вытерпев, приблизился да поцеловал волосы. Обняв меня напоследок, он вышел из горницы. *** Оказывается, Кощей куда более прекрасное зрелище, нежели растерзанный труп царевны. Срывая одежды из плотного сукна, я врываюсь в него, размашисто двигаясь. Кудесник, закусив губу, отвернулся. А и плевать, он сам же этого захотел! Царапая его, увеличиваю напор, с губ срывается стон, другой, и вот уже потемневшие от удовольствия, его глаза блестят в свете факелов. Он сам затеял эту игру, и теперь меня же и поймал в силки. Кощей хитрей да мудрей, чем я думал. Привязал он меня к себе не ошейником да цепями кованными, а страстью да лаской. Не зная такого в отрочестве, жадно захотелось наверстать упущенное. Кощей обхватил меня ногами, сжал, сам задавая скорость, заставляя увеличить напор. Любуясь им, упиваясь запахом тела, толкаюсь в такую дурманящую тесноту. Перед глазами стоит пелена. И вот уже семя размазывается по животу и ногам, ноги подгибаются, а я все не могу остановится… Как же много я не знал! Заря осветила небо, факелы давно потухли. Тогда я впервые забылся крепким сном без сновидений. Сном, в котором нет страха, нет опаски, что найдут и схватят. А кудесник обнимает и целует мои волосы… *** Я играл с Кощеем. И игра эта захватила и меня. Ненавижу всех. Его ненавижу! Он привязал меня к себе лаской да заботой крепче, чем мог бы приковать цепями. Уже не могу без этого теплого покалывания в груди, когда он, кудесник, обнимает меня, утыкается носом в шею, дышит мне в волосы. Не могу без тренировочных боев, когда молодой полуголый царь-колдун извивается в попытках достать и ранить меня. Не могу не любоваться! Не могу без этого чувства, когда он, лежа на земле, блаженно млеет от каждого моего прикосновения. Как же я ненавижу его! Вот и теперь, Кощей ровно, тягуче, невыносимо медленно двигается, прижимая мои руки к ложу, заставляя меня стонать, выгибаться под ним, продолжая движенье да упиваясь болью текущей по телу, моля о большем, чтоб быстрей, глубже, жестче. Я уже не контролирую себя, рвано дышу, моя человеческая форма плывет, я не чувствую, как меняюсь. То тут, то там проявляются чешуйки, вытягиваются когти. Кощей же целует жадно мои губы, волосы, и, переставляя колено, внезапно задевает мой хвост. Наконец, я, осознав, что сейчас уже полудракон, обвиваю его бедра хвостом и проникаю кончиком внутрь, в горячую тесноту. Кощей изгибается, подставляясь под хвост, жадно раскрываясь ему, но не перестает теперь уже резко, почти грубо вбивать меня в ложе. Я почти уже ничего не осознаю, слышу лишь свое хриплое дыхание и его нетерпеливые стоны. Мы движемся в едином рваном ритме, задыхаемся. Вот уже меня накрывает нестерпимой волной жара. Тело цепенеет. Кощей целует жарко, порывисто. И, наконец, из нас вырывается с трудом сдерживаемая магия, и мы, сгорая в едином взрыве, уже не замечаем ничего… *** Кощей сына растит да врагам козни строит. Малыш растет не по годам быстро, истинный кудесник будет. Жаден мальчуган до знаний, да и от меня все не отстает. Научи да покажи. Почему хвост отрастает? А не больно когти выпускать? А откуда огонь в пасти берется? Не рад я шуму да суете, но привязался к сыну кощееву, делаю игрушки иногда да магией фигурки оживляю, а малец и рад. Засыпаем иногда с книжкой у камина. Маленький кудесник, как отец его, льнет ко мне, монстру окаянному. Да и мне не хочется больше жестоких игр, не хочется ненавидеть, весь гнев да злоба прошли. Свернувшись клубком с сыном кощеевым, накрываю его крылом. Вот по утрам Кощей серчает, что спим на полу, да что балую я малого. А что ж сделать-то могу, коль даю мальчишке все то, чего у меня не было в детстве? Как-то хозяин драконов приезжал да меня увидал. А я и не прячусь, пусть знает, что я выжил, пусть знает, что стал я сильней и нет мне ровных в силе да чародействе. Ведь единственный дракон, который колдовать может, это я. Как увидал меня отец, так побледнел с лица, видать, не думал он, что встретит когда-нибудь. Думал, может, что помер я в пещере какой, как затравленный волк. Хозяин драконов передал царю-колдуну какие-то грамоты да и обмолвился вскользь, что слухи по земле чародейской ходят, мол, не любит он ведьм да колдуний, а парней молодых ему подавай. Разозлился Кощей, да вот только я первым успел в глотку отцу вцепится, как будто прорвало меня. Все эти столетия ненавидел его одного. Это он не дал маленькому, неповинному ни в чем ребенку, любви и ласки родительской, так еще и детство забрал. Не видал от него ни одного взгляда понимающего, не замечал внимания, так изгоем и жил. Раздирая в полосы плоть отца, я успокаивался. Кощей да сын его – вот кто теперь моя семья, и не позволю их никому обидеть! Забрав тело, слуга обмолвился, что слышал от хозяина драконов, что Змия Морского печенеги одолеть собираются. Вскинулся я - не позволю супостатам друзей обижать! А Кощей как-то осунулся, побледнел вдруг… Мне, грешным делом, было как-то все равно до страданий Кощея. Ну, мучается, ну, а кто в наше время не мучается? - Мне нужно уехать. Не знаю, на долго ли. Печенеги нынче покусились на наставника моего, Змия Морского. Он один меня понимал да жалел в детстве. - Не уезжай... Ты же можешь погибнуть! – Увещевал меня Кощей, наблюдая за сборами. - Глупец. Может, я и выгляжу хрупким, но меня еще никто не побеждал. - Я буду ждать тебя. Вот, возьми, авось, пригодится. - Кудесник протянул мне кинжал в ножнах. Его пальцы дрожали, сам Кощей прятал глаза. - Не грусти, я вернусь живым. На том мы с ним и распрощались… Прибыв на морской берег, встретил я орду печенежскую. Вовремя успел - печенеги окаянные били Змея Морского и уже побеждать стали. Не мог я допустить того, чтоб наставника погубили. Вступил в схватку. Раздирая когтями, драл их зубами да палил огнем, не чувствуя опасности, пока всех врагов не положили мы. И вдруг увидел я вдали зарево. А это над кощеевым замком пламя полыхает, пожар там нешуточный! Полетел я туда, как молния! Не позволю друга обидеть! Оказывается, печенеги да русичи встали вместе, чтоб супостата Кощея одолеть. И кудесник мой долго держался, да вот противников больше было. Успел я как раз вовремя. Не позволю никому своих обижать! Изнуренный боем, прошлым да нынешним - с ратью печенежской и русскими богатырями, - терял я силы. Вот уж и богатырь русский кощеево сопротивление сломил да готов убить его. Не могу позволить я друга обидеть! - Кощей, беги! Ледяная боль над сердцем. Игра для меня уж не игра совсем. Хотел я сам Кощея привязать, да мудрый колдун обхитрил, меня привязал к себе. Больно… как и вся моя жизнь до встречи с колдуном темным. Из пасти вырвался огонь… люблю я его, кудесника… единственный он, кому я нужен.. нет уж больше ненависти… Крик Кощея … его глубокие, как небо, глаза. Прижимаюсь к нему. Люблю… Как же больно… Хочется пить…. Кудесник спешит, унося меня на руках… Его сердце... Оно так близко… И трепещет, как пламя свечи… И тепло… Люблю его… Сердце пропустило удар... Второй... Третий... Крик Кощея... для меня же всего лишь шепот... Резкая и дикая боль заставляет сердце бится... Что то невесомо окутывает меня и отрывает от землицы матушки... Молящий голос кудесника...что то падает на щеку... Еле дышу... Эпилог. Он покорил меня не мечом и колдовством, а лаской да заботой. Засыпая, обнимаю его. А Кощей дрожит, будто боится чего-то. Держится за меня крепко, до боли. Люблю его. Укутывая его хвостом, защищаю от морозов да от мира злого. Не хочу, чтоб он знал, каково это - быть не нужным никому. Кудесник жмется ко мне. Иногда, он плачет во сне. Отчего - не знаю. Царапает меня отрастающими когтями. - Тише. Тише, родной, я тут, рядом, – тихо шепчу, и тогда он успокаивается. И расслабленно улыбается во сне… Мне.